– Настоящая фамилия Петеньки – Чулакин, – сообщила бабуля, – Достоевский-Чайковский – это псевдоним для оперы.

– Чулакин, – хором ахнули дамы.

– Он сказочно богат, – протянула Николетта, – но чурается высшего общества.

– Петруччио, – захихикала Ирэн, – вот почему мне его ноги знакомы. Мда! Чего только в жизни не бывает.

– У тебя с ним что-то было? – поинтересовалась Дюка.

– У нас было все, – заявила Ирэн, – О, эта квартира на Большой Академической улице! Убогая однушка. Мы там диван сломали. А я на пыльном зеркале написала пальцем: «Ирэн». И тут приехал мой муж! Какая веселая драка у него с Петруччио завязалась. Я выкинула в окно портфель супруга. Ах, моя молодость! Мне восемнадцать, Петруччио сорок…

Мне пришлось закамуфлировать смех кашлем. Если Петру сейчас пятьдесят, а во время романа с Ирэн ему было сорок, то любовь у него с Котиной случилась десять лет назад. Давайте вспомним, что у дамы есть сын Олег, мой друг и ровесник. Или Ирэн вышла замуж и забеременела задолго до своего появления на свет, или произошла нестыковка в датах. Возможно, Петру исполнилось восемнадцать, а его Джульетте сорок?

– Ах, уж эти воспоминания, – мурлыкала Ирэн, – Дюка, солнышко, я ушла из большого секса. Утомилась. Надоело. А у Никки есть муж, он от нее никуда не сбежит.

– Пусть только попробует, – протянула маменька, – живым не вырвется. Я могу стать вдовой, но разведенкой – никогда. Не мой стиль!

– Значит, Дюка, нам с Никки Чулакин не нужен, Петруччио твой, – подвела итог Ирэн. – Жанночка, как вам Дюконька?

Старушка обернулась.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать пять, – заявила дама.

– Почти как мне, – кокетливо подчеркнула мать олигарха, – станем подружками.

– У вас в ушах чудные подвески, – похвалила Ирэн серьги матери Петеньки, – очень похожи на те, которые преподнесли голливудской актрисе Элизабет Тейлор.

– Это они и есть, – ответила Жанна Николаевна, – Петюня подарил их мне на юбилей.

– Вава, – зашептала мне на ухо Дюка, – тебе же все равно где спать? Около Жанночки или на моем месте?

– Я готов поменяться, – согласился я.

– Ты душка! – взвизгнула Дюка.

Через пять минут после рокировки я очутился во втором ряду, смежил веки и задремал. Разбудил меня шквал аплодисментов.

– Браво, – кричала Дюка, – гениально! Автора!

– Потрясающе, – вторила ей Николетта, – композитора на сцену!

– Восхитительно! – подпрыгивала Ирэн. – О, эти ноги!

Маменька обернулась.

– Вава, езжай домой. Не сиди с унылым видом кота, проглотившего сырую мышь.

Объяснять Николетте, что кот всегда ест сырых грызунов, потому что у четырехлапого гурмана нет ни сковородки, ни плиты, я не стал, но напомнил:

– Мы приехали на машине Владимира."

"– Думаешь, я не помню? – возмутилась Николетта.