Опираясь на палки, она прищурилась и посмотрела вдаль, где солнце огромной собакой разлеглось на линии горизонта и, высунув жаркий огненный язык, жадно ело снег, которым была покрыта река. Собаки Лельке теперь виделись везде. Вот и солнце было похоже на бело-рыжего лабрадора с длинной мордой и веселыми висячими ушами.

Радуясь своему причудливому воображению, Лелька рассмеялась и повернула назад, к дому. Каталась она уже два часа, время близилось к полудню, и можно было возвращаться, отряхиваясь от снега, снимать лыжную амуницию (к слову, тоже весьма недешевую), любовно ставить на место лыжи и пить горячий чай с медом, после чего завалиться на кровать с книжкой и обожаемыми с детства мочеными яблоками.

Яблоки она по осени мочила собственноручно, в деревянной кадушке, по бабушкиному рецепту. Всю зиму кадушка стояла в сенях, и яблоки, доставаемые из нее, были крепкими и холодными. Такими холодными, что зубы ломило.

В этом году в полку почитателей любимого лакомства прибыло. Неожиданно выяснилось, что за моченые яблоки Цезарь готов душу продать. Вымоленное яблоко (у заветной кадушки пес припадал на передние лапы и чуть ли не кланялся) он бережно брал зубами, уносил к себе на подстилку, сделанную из старой дубленки, и съедал вместе с семечками, не оставляя даже хвостика.

Огрызки Лелькиных яблок тоже доставались ему. И этот ценный, добытый тяжким трудом трофей он тоже уносил в свое логово и долго облизывал перед тем, как съесть. Глядя на маму и собаку, Максим недоуменно морщил лоб. Он моченые яблоки терпеть не мог.

Подкатив к берегу аккурат напротив своего дома, стоящего на небольшом пригорке, Лелька сняла лыжи и не спеша начала подниматься к калитке.

Летом здесь был удобный и чистый пляж, на котором она с удовольствием загорала, когда выдавалось свободное время. Сейчас вокруг была нетронутая белая целина, похожая на шлейф платья невесты. Откинув крючок на резной калитке, Лелька зашла на участок и, бросив взгляд на крыльцо, остановилась. На крыльце кто-то сидел.

Деревня была довольно богатая и вполне себе благополучная. Даже пьяные (а местные мужики временами напивались до положения риз) казались здесь какими-то тихими и благопристойными. Кроме того, сама Лелька была не робкого десятка, поэтому, перехватив лыжи поудобнее, решительно пошла к дому, за дверью которого лаял оставленный в одиночестве Цезарь.

— Вы уж меня лыжами, пожалуйста, не бейте. А то креплением по голове — это больно, — произнесла вставшая ей навстречу фигура, и Лелька облегченно и обрадованно рассмеялась.

— Дима, как вы нашли наш дом? — смеясь, спросила она.

— Проявил дедукцию. В конце концов, я хоть и бывший, но полицейский. — Он тоже улыбался. — У Бунина спросил, если честно.