В ответ на мое молчание она лишь разводит руками:

— Доченька, ведь ты же понимаешь, что теперь вас ничего не связывает. Вас связывала лишь эта случайная беременность. Я понимаю, что тебе очень хотелось бы верить в другое, но.

— Он решил меня бросить. — шепчу я, и до конца все еще не верю в это. Внутри меня все сопротивляется.

— Это логично. Он богатенький мажор.

— Он был здесь все время со мной. Каждый день, мам.

— Банальная жалость, — она пожимает плечами. — А вдруг ты с собой что-нибудь сделала бы, реши он порвать с тобой сразу же после? — Слова мамы остро вонзаются в мое сердце, сбивая дыхание. — Зачем ему эти проблемы? Вспомни, Марк не был в восторге от новости, что станет отцом. Такие, как Громов на таких, как ты просто так не женятся. А теперь его ничего не держит. Ребёнка больше нет, Лика. Поэтому я даже не удивлена такому звонку.

И моя мама что-то говорит и говорит. ещё и ещё. А перед моими глазами стелятся картинками ее слова.

Нет. Мне не больно. Я ведь знаю самую страшную и удушающую боль на вкус. Распробовала ее до дна. Поэтому я не бьюсь в истерике. Просто сижу, уставившись взглядом в пол.

— Нет, мам, — качаю головой, не переставая буравить глазами паркет под ногами. — Так не может быть. Он сказал, что любит меня. Мне нужно с ним поговорить, — и, словно очнувшись, резко тянусь к сумке за телефоном.

Но мама перехватывает его быстрее. Она сжимает мой мобильный в своей ладони и убирает от меня подальше: к себе в сумочку. Сдвинув брови, моя мать холодно смотрит на меня исподлобья.

— Лика не унижайся, — цедит она. — Если бы любил, то не передал бы это...

Не успеваю моргнуть, как на моих коленях оказывается какая-то папка.

Я открываю ее деревянными пальцами, а взгляд вонзается в буквы на белой бумаге.

Заявление о расторжение брака (по взаимному согласию супругов)

А в графе «ОН.» уже аккуратно вписано ручкой:

Громов Марк Викторович...

И подпись ниже...

Облизываю потрескавшихся губы, кусаю их, продолжая смотреть на заполненное наполовину заявление о разводе. Я даже не понимаю, что чувствую. Наверное, уже вообще ничего...

Я просто молча принимаю из рук мамы ручку и прямо у себя на коленях заполняю пустующую часть заявления. И на строчке «присвоить фамилию ей» пишу: Соболевская.

— Так будет лучше для всех, Лика, — мамин голос какой-то неестественно приторный.

Ничего не отвечаю ей. Отдаю документы, даже не став интересоваться, как они попадут в руки к Марку.

Я устала. Я так больше не могу.

Уже все неважно. Врач сказал мне, что нужно обязательно дать себе шанс на новую жизнь. Может, это и правда к лучшему. Марк и все что с ним связано, останется здесь. Слишком много на меня одну болезненных воспоминаний.