— Хотите, я вас познакомлю?

— Нет, не особенно, но, будьте добры, не говорите ему об этом.

Гораздо больше ее сейчас интересовали окружавшие ее растения. Она то и дело наклонялась и что-то шептала то одному цветку, то другому, поглаживала листья или обрывала увядшие. И ни на минуту не забывала о присутствии Торнбери. Герцог привез ее сюда, в это волшебное место, чтобы порадовать, даже попросил ключ у самого принца. Это так трогательно… А еще запах его одеколона: чем ближе к ней подходил герцог, тем отчетливее она его ощущала. Это сбивало с толку. В какой момент она стала обращать на это внимание? Кроме того, когда они ездили на прогулку в парк, он вел себя как настоящий джентльмен: ни единого прокола в отношении этикета. Это был словно совсем другой человек. Любопытно, очень любопытно! Стало быть, в герцоге прекрасно уживались грубиян и утонченный, полный шарма аристократ. И это завораживало.

Эйден наслаждался: ему еще не приходилось встречать женщину, которая радовалась бы таким мелочам. Его любовницы всегда предпочитали драгоценности, дорогие подарки, а эта девушка выглядела совершенно счастливой среди обыкновенной травы, и то ей не принадлежавшей. Знакомиться с принцем отказалась! Такое он тоже видел впервые: все об этом мечтали.

Эйден шел по дорожке рядом с Джессикой, с удивлением наблюдая за ней, и испытывал какое-то особое чувство сродни нежности каждый раз, когда она останавливалась, чтобы что-нибудь сказать растению.

Любопытство переполняло его, и наконец, он спросил:

— Что вы говорите цветам? И почему вообще разговариваете с ними?

Ее глаза метнулись в сторону.

Наклонившись, Эйден перехватил ее взгляд.

— Должна же быть какая-то причина.

Набрав в грудь воздуха, Джессика переплела пальцы и выпалила:

— Они никогда не осуждают меня.

Услышать такое было неожиданно, и Эйден не был к этому готов.

— Значит, есть кто осуждает?

Она покусала губу и подняла на него настороженный взгляд.

— Цветам я могу говорить разные мелкие глупости. Они как самые близкие друзья. Перед ними я могу не быть идеальной: говорю что хочу — и они никогда не возражают и не называют меня в ответ мокрой курицей.

— Но вы же не курица! Почему кто-то может так думать о вас?

Джессика уставилась на носки своих туфель.

— Наверное, нет, но и не так умна, как Элизабет, и не так хороша собой, как Вероника.

— Это вы сами так решили? — Эйден взял руку Джессики в свои ладони и пытливо вгляделся в лицо, но она поспешила высвободить ее.

Она была совершенно серьезна и, похоже, действительно верила, что неумна и некрасива. Как такое может быть? Он последовал за ней, легко коснулся ее локтя, почувствовав, что не должен сейчас улыбаться.

— Вы не курица, Джессика. Даже близко нет.