— И тебе, — тоже кивнула я ему в ответ и открыла калитку во двор.

Но почти тут же обернулась, потому что услышала, как позади с ревом пронесся черный спортивный мотоцикл, пулей проскочил до поворота и с заносом на заднем колесе выехал на проезжую часть. Вот же отчаянный! Покачала головой и пошагала дальше, тут же забывая о горе мотоциклисте.

Мама и папа Веня сразу же замаячили в коридоре, стоило мне только открыть входную дверь и загадочно на меня поглядывали. Они что, издеваются надо мной? Мне двадцать лет, как-то странно так себя вести, когда дочь пришла со свидания еще до девяти вечера.

— Ну, как все прошло? — первой не выдержала и задала вопрос мама.

— «Спартак» победил, — и показала оттопыренный большой палец, а потом сняла пальто и разулась, и прошла в дом.

— А свидание? — не унималась родительница, а папа Веня смешно семенил за нами и упорно делал вид, что ему не интересны мои ответы. Вот чудные!

— Отлично! — и вновь моя улыбка на тысячу мегаватт.

— Может расскажешь подробности за ужином? — еще один настойчивый вопрос."

"— Спасибо, мы перекусили после матча, — спешно ответила я и закрыла дверь прямо перед любопытным носом Ренаты Аскольдовны.

И тут же моя приклеенная улыбка с меня и отвалилась. Я припала спиной к двери и устало прикрыла глаза, стараясь не думать ни о чем, просто побыть наедине с собой и ничего не анализировать.

Слишком рано! Слишком!

Ничего и не должно же ведь происходить так сразу. Ну, ведь правда? Должно пройти немного времени и однажды, мое сердце при виде Иванова Ильи обязательно забьётся быстрее, дыхание перехватит, а щеки окрасятся предательским румянцем смущения. И потом, когда он обнимет меня, чтобы наконец-то поцеловать, я не буду думать «а что, если?», я буду просто этого ждать.

Потому что, буду действительно этого хотеть. А пока и рефлексировать не стоит, что Илья мне пока видится просто другом…

На ходу скидывая себя опостылевшие дизайнерские шмотки, я двинула в сторону душевой, повернула вентили на максимально допустимую температуру и встала под обжигающие упругие струи.

И такая злоба меня в этот момент обуяла! Ведь я не должна была хранить в своей памяти все то, что было связано с Погремушкой, но совершенно ничего не могла поделать со своей памятью-предательницей, что услужливо, раз за разом, подсовывала мне сцену из лифта, где наши губы соприкасались и мы дышали одним воздухом на двоих.

Это не должен был быть он! Демид Громов бессовестным образом украл у меня эти мгновения близости! Вор! Бессердечный обманщик без стыда и совести! Он не достоин того, чтобы я думала о нем и вспоминала его лживые зенки!

Только вот я все равно думала, и вспоминала, и не могла почему-то навсегда вытравить все эти ненужные мне воспоминания из своей головы.