Перехватить её нетрудно. Я хватаю стул за спинку, выдвигаю вместе с ней, и вот мы уже рядом — пальцы стискивают её плечо. Загоняю жертву к стене.

— Это всего лишь зелье, — лепечет она.

На миг я хочу сжать ей горло. Хочу разрушить её жизнь так же, как она могла бы разрушить чужую. Потом вспоминаю глаза недотроги примерно в том же положении — и зло шиплю.

Тьма вылезает из меня, льётся с рук. Окутывает идиотку, загоняя в угол. Вьётся, тянется по стенам. Вилья вздрагивает, озирается, мечется, когда тени готовы коснуться её кожи со всех сторон.

— Где ты достала эту дрянь? Отвечай!

— К-купила в городе, — выдаёт она. — Ещё до праздника.

Я почти не удивлён, что вопросы наконец-то дали результат.

— Кому в постель ты хотела подложить мою невесту?

Она вжимается в стену. Вокруг — тёмное облако, день превратился в ночь. В её глазах паника, от которой мне сладко. Губы дрожат и не сразу, на выдохе выдают одно слово:

— Вам.

Что-то меняется. Тени вздрагивают и застывают — как и я.

— Я думала, вы её заберёте! — продолжает идиотка, — Вы ведь хотели получить эту простолюдинку любой ценой, лорд Эридан! Я думала, вы будете мне благодарны. Все будут рады. Каждому достанется, что нужно!

Смотрю в её глаза, внезапно чувствуя себя нелепо.

Страх исказил черты девицы, разбил кукольную маску — и за всем этим она выглядит довольно честной.

— Можете испытать меня, — лепечет дура. — Любыми способами, которые у вас есть!

Проблема в том, что средств почти нет — все наши слухи об эликсирах правды, о магических допросах, которые использует инквизиция — обычная дурь, чтобы запугать людей.

Почти.

Я хватаю её за руку, приказываю молчать и волоком тащу к Синдарин. Там объясняю ситуацию. Син уже вовсе не так спокойна, как раньше — её руки сжаты, пальцы побелели. Но она маскирует всё за льдом.

Она может спросить у драных духов — и спрашивает, когда мы идём к статуе во дворе. Я никогда не любил эти вещи. Они никогда не отзывались, чтобы рассказать мне что-либо действительно ценное.

Но сейчас Синдарин прикрывает глаза, задаёт вопросы — и над статуей шелестит чужой голос, как шёпот ветра. Ответ мне не нравится.

— Кажется, Вилья, ты говоришь правду, — опускает голову Син.

А ещё она может покрывать племянника. Эта мысль не даёт покоя.

— Это серьёзное преступление, — глаза Синдарин сверкают. — Тебе, разумеется, больше нет места на празднике цветения. — Она смотрит на меня. — И наказание будет строгим.

Я бы хотел строгости. Жестокости.

Но хуже всего, что я могу ей сделать не так много. Не могу как мужчину вызвать на поединок. Не могу запереть её в тюрьме, если она не убила никого — всё остальное сойдёт с рук девице из древнего, пусть и не слишком богатого рода.

Да, её могут закрыть на несколько лет дома, запретить выезды в свет.