А потом её накрывает, Марта неожиданно расслабляется так, что я скольжу в ней совершенно свободно. Рычу, ускоряюсь, прикусывая ей плечо, чтоб добавить еще сладкой боли. Куда-то пропадает костёр, теряются крики Марты. Остаются только толчки внутрь женского тела, кровь, что бурлит во мне, и острое ожидание финального кайфа.

Марта кончает бурно, с судорожными вытягиваниями тела, настоящими упоёнными конвульсиями, такими, что еле удерживаю ее. Кончаю внутрь, рыча, словно зверь дикий.

А её продолжает бить в экстазе. Судорожно и ритмично сжимает меня, трясется, стонет жалобно и бессильно.

Держу, помогая пройти через первый в жизни оргазм от такого вида секса. Говорят, для женщины - это совершенно особые ощущения.

Судя по Марте - охренеть, насколько особенные.

Я выхожу из неё и откидываюсь на спину, тяжело дыша. Замечаю, что вспотел. А Марту даже без меня продолжает трясти, она падает на бок, скручиваясь в комочек и всхлипывает , дёргаясь время от времени.

Глажу по влажному от пота боку, без слов благодаря за кайф.

Сказать, то это было круто, не сказать ничего.

Душ… Надо в душ… Надо. Потом…

Минут через двадцать я всё же собираюсь с силами и начинаю шевелиться. Марта лежит у меня под боком, всё так же свернувшись калачиком и спит. Волосы красиво веером раскиданы по белому одеялу, в свете угасающего камина кажутся красноватыми.

Я стаскиваю с кровати подушку, укладываю ей под голову, накрываю простынёй. В комнате очень тепло, а на полу с подогревом можно спокойно спать всю ночь.

Иду в душ, слабый совершенно, безвольный и уставший.

Вернувшись, сажусь рядом с Мартой, привалившись к кровати, и смотрю в огонь камина. Мыслей никаких нет, в голове и теле сладкое опустошение.

Хотя нет, одна мысль есть: если отдых, то только такой и только с ней.

Глава 15

Глава 15

Марта

Помню, как пришла в себя после аварии и не поняла, почему не могу двигаться. Ничего не болело. Вообще. И было полное ощущение, что моего тела – нет. Меня – нет.

Странно так и жутко.

Отец сидел рядом и плакал.

Я тогда, помнится, решила, что умерла.

Потому что в той жизни, в моей прежней реальной жизни, отец просто не мог этого делать.

Он не кричал даже никогда, голос не повышал, говорил спокойно , растягивая гласные, что выдавало в нем уроженца Поволжья. И, когда тон становился суше, а взгляд острее – его сотрудники очень серьезно напрягались. И предпочитали сливаться со стенками или прятаться под веником.

Тогда, после моего второго рождения, которому я опять была обязана отцу, я видела его слезы в первый и последний раз.

Заметив, что я смотрю на него, отец торопливо сморгнул влагу с глаз, встал, что-то глянул на экране присоединенного ко мне компьютера, потом перевел взгляд на меня:

— Моргни, если помнишь, кто я.