Высокий какой, а у меня каблучок совсем маленький, я пока отказалась от своих обычных туфель, очень много хожу пешком.

Москва ведь, соскучилась я.

— Здравствуйте, — здоровается Никита немного настороженно, продолжая разглядывать меня во все свои удивительные глаза. Синие. Ясные такие. У его отца темнее.

— Здравствуй, Никита, — улыбаюсь в ответ, чувствуя от волнения лёгкую дрожь в руках. — Как папа?

— А вы кто?

Он мгновенно напрягается, улыбка становится натянутой, глаза темнеют. И всё так быстро, что я от удивления даже немного теряюсь. Ничего себе, метаморфозы.

Вот тебе и солнечный мальчик…

Хотя, чего можно было ожидать от Кирсанова младшего?

Один неверный шаг, и я буду вытаскивать из него слова клещами.

А, скорее всего, и не буду. Потому что развернется и свалит. Беги потом за ним…

— Я, — лезу в сумочку, где специально приготовлена и ждет своего часа записка на этот случай, если он никак не станет со мной контактировать. — Марина Кирсанова.

Он берет записку в руки, скользит взглядом по номеру телефона и моему имени, затем опять - на меня. Иронично усмехается, а меня снова торкает. Улыбка, как у его отца.

— Родня, что ли? Откуда еще?

— Ну… Можно сказать, и родня, — киваю я, — твоя теперь - точно. Да и папе твоему, получается, не чужая… Как он? Как себя чувствует?

— Живой, — коротко отвечает Никита, все же идя мне на уступки и выдавая немного информации. Но это пока, я так думаю, что года через два, он вообще станет непробиваемым, и хрен кто из него что вытянет.

Ответ Никиты такой волной облегчения проходит по моему, оказывается, дико напряженному телу, что едва стоять получается.

Живой. Конечно же, я не и сомневалась. Живой. Такой сильный, такой опытный… Живучий, как же иначе?

Но все равно, видно, что-то внутри все это время грызло, болело, очерняло жизнь.

И вот теперь эта чернота пропала.

Столько мучений и молитв за этого мужчину отдано. Это я в первые дни успокоительное пила, потом же запретила себе таблетки полностью, только водичка, немного валерьянки и дыхательная гимнастика. И молитвы.

Я верила в лучшее.

И правильно делала.

Он жив.

Всё в порядке. Это же хорошо? Хорошо.

Остался один нюанс.

Я киваю на записку:

— У тебя, Никита…"

"В горле пересыхает, от волнения вообще дышать становится нечем. Я делаю паузу, вдыхая полной грудью, улыбаясь такому прекрасному пацану.

— У тебя будет единокровный брат или сестра, — наконец, продолжаю я. — Папе передай, что он обязан, как честный мужчина, позвонить. Хотя бы.

На последнем слове голос дрожит, я понимаю, что сейчас слезы потекут. Переоценила все же свою эмоциональность.

Или это беременность так влияет?

Никита буквально врастает кроссовками в землю, явно переживая шок от моего признания, и я не удерживаюсь, тяну ладонь к его щеке, глажу и киваю.