- В каком смысле ""все""? Мне говорили, что у Андрея депрессия была, и он потом утопился.

- Депрессия, да... А от чего депрессия, вам не объясняли? Ну, правильно. Я бы тоже будущей невестке не стала такого говорить.

С каждой минутой становилось все интереснее и интереснее.

- Ксения Петровна, расскажите, пожалуйста! А то мне даже страшно... Я никому ничего не скажу, честное слово! А уж Марине - тем более!

- Ну, не знаю.., - она замялась. - Я, вообще-то, могу только предполагать. Но мне кажется, что Маринка сильно сглупила и изменила однажды Андрею Михайловичу, а он об этом узнал!

Глаза у моей новой знакомой сделались темными и испуганными, словно она сама испугалась собственных мыслей, высказанных вслух.

А я вдруг подумала о версии с романом Марины и доктора Большакова, которая в свете только что услышанного уже не казалась такой глупой.

- Изменила? Кто бы мог подумать? Мне свекровка рассказывала, что она переживала сильно, когда муж утонул?

- Переживала. А что ей оставалось? Сделанного не исправишь, былого не воротишь. Вот с горя, наверное, и умылась кислотой.

- Кислотой?

- Конечно. Ожог химический... Она, Маринка-то, облилась, а потом одумалась и прибежала на станцию ""Скорой помощи"".

Обработали, залечили, а что уже? Новое лицо не приставишь. Сама себе жизнь испортила."

"- А вы знаете, с кем она мужу изменила? - я вовремя сообразила подменить вертящийся в голове обидный вопрос ""а откуда вы знаете"" более лояльным.

- Этого не знаю. Но только доверять ей Андрей Михайлович перестал. Я помню, с чего началось-то все - в смысле, когда я первый раз заметила... Дежурила я тогда в приемном покое, а Марина в отделении. Ночью больного привезли, я карту заполнила, его наверх забрали, а минут через тридцать приходит Андрей Михайлович, Марину ищет: мы тогда с ней частенько вместе чай пили.

""Наверху она"", - говорю, - ""Больного привезли. Нетяжелого, но минут тридцать провозится"". Он улыбнулся: пойду, говорит, её найду. Двадцать минут нет, сорок нет. А потом Андрей Михайлович на лифте спускается, аж белый весь от злости, и давай меня спрашивать: сколько пульс у больного был, да сколько давление, да принимал ли он лекарства. Кто его наверх сопровождал, да кто дал команду в обычную палату везти, а не в реанимацию... Вроде бы, ему какое дело? Он же в терапии работал, к кардиологии никакого отношения не имел. Я ему рассказала все, он только головой помотал, попросил никому про наш разговор не сообщать, и вышел. Следом Маринка прилетает: ""где Андрей"", да ""что Андрей""? Ну, чувствую, неладно дело. Потом выясняется, что у больного этого остановка сердца произошла, и он умер.

Мое собственное сердце, словно в противовес сказанному, вдруг заколотилось часто и суматошно. То ли тревога, то ли странное, тоскливое предчувствие сжало горло.

- Вот.