Не похоже на шутку, если вспомнить, что было дальше. Вспоминать было больно и неприятно, Макс закрыл глаза, откинулся на спинку продавленного кресла и, еле ворочая языком, отвечал на вопросы врача, сжимая в пальцах ватку с нашатырем."

"Палата досталась шестиместная, и все койки, кроме одной, были заняты. Макс сам добрался до крайней, у окна, свалился на нее и, полежав пару минут и придя в себя, принялся осматриваться. Душно, серо, потолок и линолеум ободранные, рамы в окнах деревянные, все в ошметках облупившейся краски, под кроватью напротив стоит «утка». На кровати лежит мужик с загипсованной от бедра до ступни ногой, дальше еще один, с перевязанной головой, третьего не видно, койка пустует.

Рядом толстый, голый по пояс молодой человек с ноутбуком на животе и ногой на «вытяжке», та висит над постелью, прикованная цепью к перекладине над кроватью. Шестой спит, повернувшись к Максу спиной, а те, кто не спит, украдкой разглядывают нового соседа. Надо бы познакомиться, пообщаться, но пока не до того, в голове мутно, бросает то в жар, то в холод и зверски болят ребра, так болят, что не продохнуть.

Макс задрал футболку, осторожно повернул гудящую голову и посмотрел на себя — так и есть, по правому боку, по ребрам расползался здоровенный кровоподтек.

«Кристалл постарался», — подумал он, припоминая, в какой именно момент лошадь врезала ему копытом по ребрам. Макс кое-как устроил голову на жесткой больничной подушке и закрыл глаза. А когда открыл, рядом стояла Левицкая.

В черном платье в обтяжку, волосы заколоты, в ушах и на пальцах сверкают бриллианты, через локоть перекинута крохотная блестящая сумка на толстой золотой цепи. В театр дамочка собралась, да адресок попутала, стоит в провонявшей хлоркой, лекарствами и пригорелой кашей облезлой общей палате, стоит рядом и молча смотрит на Макса.

Тот сначала решил, что ему померещилось, моргнул раз, другой, но Левицкая не исчезала. То, что на нее пялились не только обитатели этой палаты, но еще и в дверях замаячила парочка любопытствующих на костылях, вдову не смущало, казалось, она ничего не видела вокруг себя.

Левицкая убедилась, что Макс ее увидел, и вышла из палаты, грохоча каблуками. Парочка на входе раздалась в стороны, вдова пропала из виду, и Макс снова закрыл глаза.

И так бы и считал Левицкую галлюцинацией, если бы не запах ее духов: сладких и терпких, от которых сама собой начинает кружиться голова.

— Охренеть, — пробормотал сосед, глядя то на Макса, то на дверь, — это кто?

Ответа не дождался — не было у Макса настроения и желания рассказывать свою историю знакомства со вдовой, спать хотелось до чертиков, да и голова не соображала и язык не слушался. Макс отвернулся к окну, задернул шторку и закрыл глаза — и заснул было, но поспать не дали.