Оля втягивает обе губы в рот, мотает головой, чуть не поджигая меня счастливым взглядом, и прежде, чем я начинаю понимать, что происходит, за ее спиной вырастает знакомая фигура.

Теперь я понимаю, почему он в маске во сне. Подсознание отчаянно, как последний воин со знаменем, пытается защитить меня от его дьявольской, какой-то нереальной, не человеческой красоты. Он похож на нож из черной керамики: настолько завораживающе острый, что хочется порезать об него палец."

"Он немного поменял прическу: выбрил виски змеистыми узорами, а челку запустил до самого кончика носа.

Поэтому Каю приходится наклонить голову, чтобы волосы упали с лица, и он мог на меня посмотреть. Черный взгляд совсем непроницаемый. Если раньше я видела там хотя бы что-то, то теперь не вижу совсем ничего. Это все равно, что заглядывать в два высохших колодца. И я боюсь, что если попытаюсь нырнуть глубже, то выужу на свет совсем не безобидное эхо, а сорвавшихся с цепи дьяволов.

— Я сделала, как ты сказала! – Оля счастливо смеется и снова бросается мне на шею, только на этот раз у меня нет сил даже поднять руки, чтобы ее обнять.

Я сказала? Господи, что я сказала? О чем она?

Тем временем Кай проходит вглубь студии, мягким шагом сытой пантеры – он снова весь в черном – идет к холодильнику и запросто, не спрашивая разрешения, достает бутылочку с соком.

— Оля, что ты сделала? – пытаюсь сохранить равновесие, но меня неумолимо клонит в сторону злости. Хочется отхлестать ее по щекам и заставить сказать, что за дикая блажь заставила ее думать, будто я сказала мириться с Каем. – Ты знаешь, что скажет отец?

Она, наконец, начинает понимать, что я не собираюсь разделять ее радость, вздыхает и снова поджимает губы, но на этот раз в них не прячется скрытая улыбка.

Мне хорошо знаком этот жест: падчерица сдерживается, чтобы не сказать гадость в ответ. Раньше, до того, как она попыталась запустить новый, правильный виток своей жизни, Оля никогда не сдерживалась, и говорила вещи, от которых меня выворачивало наизнанку. Но сейчас она пробует держать себя в руках. И я ненавижу себя за то, что не пытаюсь ей помочь, а только провоцирую.

— Отец должен будет согласиться, что мы с Каем снова вместе.

На этот раз – по-настоящему.

— По-настоящему? – переспрашиваю я, надеясь, что это просто слуховая галлюцинация.

— Я переезжаю к нему.

Я очень стараюсь держать себя в руках, но удар слишком сильный. Хорошо, что Оля стоит рядом - и у меня есть единственная возможность не упасть, потому что ее радость только что срубила меня, словно беспомощную травинку.

Я просто обнимаю Олю в ответ, крепко и до боли в кончиках пальцев, и глушу в этом жесте непреодолимое желание расцарапать ей лицо.