И вот я выжата, без сил, с пустотой в груди, лежу головой у мамы на коленях и смотрю в потолок.

— Мама, разве любовь такая? Настолько больно и невыносимо? Может, я больна? У меня действительно психологическая травма?

— Ох, Рада, — выдыхает мама. — Да, раз ты больна, тебе больно и невыносимо, то это и есть любовь, к сожалению, она именно такая…

— Это ужасно, — закрываю глаза. — Как переболеть?

— Время, смена обстановки, новое увлечение… Можно прийти в себя, перестать рыдать в подушку и уже совсем не чувствовать боли, но до конца искоренить любовь нельзя. Любовь она, к сожалению, одна, а все остальное уже самообман. Повезло тому, кто остается с объектом любви навсегда. Но в жизни мало кому так везет.

— Ммм, — стону, снова закрываю глаза.

— Вот скажи мне, доча. Если бы этот мужчина так не поступил, не предал, не обманул, то какой он?

— Он замечательный, он такой… — глотаю воздух. — Взрослый, самодостаточный, умный, заботливый, любящий, он умеет так говорить и прикасаться… — зажмуриваюсь.

— Ммм, девочка моя… — мама наклоняется и обжигает меня. — Это оно… И это больно, да. Нужно время, чтобы решить для себя. Либо ты любишь, несмотря ни на что, либо ты ненавидишь и отпускаешь.

***

Время идет, и нет, оно не лечит. Прошёл месяц. Это же тоже время? Оно прошло, а легче не стало. Совсем не стало, кажется, только хуже. Нет, я не рыдаю, не впадаю в истерику и не вижу Глеба во снах. Мне пусто. Все вокруг черно-белое, никах оттенков и красок, мне ничего не интересно и ничего не хочется. Я полностью потеряла вкус к жизни. Без Глеба жизни нет, совсем.

Каждый день мне хочется бросить все и бежать к нему сломя голову, падать в его объятья, признаваться в любви и говорить, что я тоже без него не могу. А потом представляю, что это очередная игра, и сдуваюсь. Может, у меня паранойя, но мой отец успешно ведет с Глебом какие-то дела, а я не хочу в этом участвовать. Меня разрывает от диссонанса.

Мы завтракаем всей семьей. Такое странное ощущение, словно родители снова вместе. Они завтракают и ужинают вместе. Папа, конечно, занят, весь такой деловой и серьезный, но на ужин никогда не опаздывает. Раньше за ними такого не наблюдалось. Мама устроилась у нас отлично, она вдохновилась зимней столицей и делает серию снимков для своей выставки.

Я ни с кем не общаюсь, только с мамой, она мне теперь и подруга, и сестра, и парень. Мне с ней спокойнее. Я могу говорить все, что хочу, и все, что творится в душе, она всегда поймет и примет.

— Рада, в чем дело? — шепотом спрашивает мама, когда я мощусь и отодвигаю от себя омлет.

— Мне кажется, омлет несвежий, — запиваю подступающее отвращение апельсиновым соком.

— Вроде свежий. Вера с утра его готовила, — мама пробует омлет еще раз и с удовольствием его ест, отчего меня начинает тошнить.

— Значит, яйца или овощи тухлые.