И на следующий день, в понедельник после обеда, они отправляют меня домой со строгими правилами.

Никаких дополнительных нагрузок."

"Не стоять дольше десяти минут за один раз.

Не спать на левом боку.

Никакого секса.

Я пытаюсь сохранить серьёзное выражение лица, когда Джерард хмуро смотрит и показывает язык за спиной врача. Даже моя мама улыбается.

Джерард откатывает меня в инвалидном кресле на стоянку, а затем помогает забраться в серебряную мазду моей мамы. Он целует меня и шепчет, что зайдёт сегодня вечером, и мы проверим гибкость правила ""никакого секса"".

Я становлюсь тёмно-красного оттенка.

Боже, я не хочу получить приступ перед мамой.

Мама и я молчим в машине. Есть столько всего, что мы должны сказать, и столько всего, что я никогда бы не хотел рассказывать. Думаю, что ни один из нас просто не знает, с чего начать.

– Мам –

– Милый –

В конечном итоге мы оба начинаем говорить в одно и то же время, затем останавливаемся и смущённо смеёмся. Наступает неловкое молчание, потому что ни один из нас не хочет снова начинать говорить, когда знает, что хочет сказать другой. Смех убивает мой бок и дыру в нём, которую любезно оставил псих Оуэн.

– Мам, мне очень жаль, – наконец говорю я, чтобы сломать лёд неловкого молчания.

Она выглядит такой удивлённой, как будто я случайно сказал: ""Мам, я очень-очень сильно хочу трахнуться с Джерардом"".

– Ты извиняешься? За что? – спрашивает она сомневающимся голосом.

– Эмм... за то, что получил удар ножом?

И она начинает плакать. Так сильно, что мне интересно, безопасно ли ей находиться за рулём, так что я прошу её остановиться. Она останавливается, яростно растирая когда-то идеально нанесённую тушь. Это странно, видеть мою обычно спокойную, собранную маму, отчаянно рыдающей за рулём.

Она обхватывает его так сильно, что белеют костяшки пальцев, и начинает стучать по нему кулаком. Я вспоминаю тот первый день, когда Джерард поцеловал меня, а потом ушёл и оставил меня у реки. Как больно было видеть его, сражающегося с самим собой в машине. Так же больно, как видеть маму, разваливающуюся по кусочкам.

Моя первая мысль, – нужно протянуть руку и как-то утешить её. Но потом я понимаю, что если я был на её месте, то просто хотел, чтобы меня оставили в покое, пока я плачу, так что я даю ей выплакаться.

Она плачет добрых пять или шесть минут, затем шмыгает носом минуту или около того. Потом, она, наконец, успокаивается, вытирая размазанный карандаш под глазами.

– О Боже, Фрэнки, я одна должна извиняться, – наконец выдавливает она, вытирая рукавом слёзы. – Я была худшей матерью, которую только можно представить.

– Нет, мам, ты –

– Пожалуйста, позволь мне сейчас договорить, хорошо? Иначе я никогда не смогу сказать то, что должна.

Я киваю и замолкаю.

– Милый, Джерард.... ну, он рассказал мне.