На огромное экране тут же появились какие-то зверюшки, зазвенела веселая детская песенка, и Ванька пропал, отключился, завороженно наблюдая за происходящим. Я поцеловала его в щечку, взлохматила кудрявые волосики и пошла обратно на кухню.

Артур встретил меня напряженным взглядом и вымученной фразой:

— Прости меня. Я так виноват.

Извинения пролетели мимо. Я просто не хотела их слушать, а уж принимать — тем более.

— Ты чудовище, — прошипела, ткнув пальцем ему в грудь. Дурацкие злые слезы сами покатились по щекам. Мне хотелось визжать, орать, топать ногами и кататься по полу.

— Прости, — видя мое состояние, он схватил меня за плечи и попытался прижать к себе."

"— Иди ты к черту, Барханов! — я упиралась как могла. — Иди к черту!

Его слова разрывали изнутри, его прикосновения — как ядовитый плющ. Проще сдохнуть, чем вытерпеть. Я не знаю, откуда взялись силы, чтобы оттолкнуть его от себя.

— Вероника, послушай…

— Да отстань ты от меня! Пусти!

— Не могу, — Артур снова схватил меня за руку, но я вывернулась и не осознавая, что делаю, влепила ему пощечину. Ладонь прострелило жгучей боль, хлесткий звук звенел в ушах, нарастая с каждым мигом.

…Вторую пощечину я отвесила уже осознанно.

Третью с извращенным удовольствием.

А дальше просто не могла остановиться.

Барханов стоял и не двигался, позволяя себя лупить. Только в глазах полыхал такой огонь, что, наверное, раньше бы я испугалась, а сейчас было плевать. Я выплескивала свою боль, обиду, разочарование. Мне хотелось делать ему больно.

— Как ты мог, Артур? Как?

— Я ошибся, Вероника, — у него дрожал голос, — все выглядело так…некрасиво и правдоподобно. Кирилл…

— Да плевать на твоего Кирилла! Ты сам принимал решения после его смерти! Сам! Никто тебя не заставлял! Решил наказать? Сломать? Добить? — я снова набросилась на него, — Удобно, наверное, бороться с противником, который не может дать сдачи? Которого можно безнаказанно пинать, можно лишить самого главного, а потом просто выкинуть за ненадобностью? Чувствуешь себя победителем?

Он громко выдохнул, обхватил пальцами переносицу, зажмурился, пытаясь успокоиться. Широкая грудь тяжело опускалась и поднималась в такт рваному дыханию. Его трясло.

— Прости.

— Это все что ты можешь сказать? Прости? И что мне делать с этим «прощением»? Оно вернет наше с Ванькой потерянное время? Сотрет из памяти те страшные ночи, когда выла словно зверь и на стены от тоски бросалась? Что мне с того, что ты теперь раскаиваешься? — я судорожно хватала ртом воздух, в груди так сильно давило, что казалось, еще немного и сердце лопнет.

— Я все исправлю.

Меня накрыл смех. Дикий, надрывный, истеричный.