В темном окне, как на телеэкране, бесчинствовали молнии. Они были пугающими и стремительными. Казалось, что каждая непременно целит в его комнату. Еще раз город озарил мертвенный электрический свет, а за ним ворвался ветер. Зазвенели стекла, затрещали деревья. В Москву пришла настоящая гроза.

Юрий встал, взял сигареты на письменном столе, закурил, подошел к окну. Холодный ветер приятно освежил грудь и лицо. Ельцов подвинул кресло и сел у окна. Дождь обрушился на подоконник, загремел жестяной козырек, капли долетали до его лица, слезами стекая по щекам.

Господи, как хорошо, что дома, деревья, машины, вырваны из темноты таинственным небесным светом.

Ей-богу, стоило жить ради того, чтобы видеть это. Гроза, стена дождя — они были истинны и прекрасны, а все остальное в завораживающем свете молний становилось мелким и ненужным."

"Но в полумраке комнаты продолжали жить его боль и обида, ее не расколоть небесным электричеством, не сдуть ветром, не смыть дождем. Откуда-то из глубины улиц, мрачной тяжести арок, из темноты проходных дворов ветер и дождь словно кинули в окно три главные фразы:

Не верь!

Не бойся!

Не проси!

Они вызвали в Ельцове забытое горькое чувство обиды и ненависти.

Он ненавидел тех, кто начиная со школы, с первого пионерского сбора, вбивал ему в голову формулу всеобщей справедливости и счастья. Презирал себя, волновавшегося перед дверями всевозможных парткомиссий в ожидании собеседования.

В нем говорила не обида за то, что в один день он лишился всего. Почему-то с прошлым он расстался спокойно. Он, здоровый, молодой мужчина, не боящийся никакой работы, вполне еще сможет устроить свою судьбу. Но огромный разветвленный аппарат всегда будет довлеть над ним, и он уже на всю оставшуюся жизнь станет зависеть от его инструкторов, ответорганизаторов, завсекторов, парторгов и секретарей.

Даже когда он снимет эту треклятую судимость, ему все равно не удастся спокойно работать в любой редакции, куда бы он ни попал.

Из колонии он написал письма и жалобы в Генпрокуратуру, председателю Верховного суда, в ЦК КПСС. Ответы приходили короткие и однозначные.

«Не видим оснований…»

Пахан зоны Петро вечером, после отбоя, позвал Ельцова в каптерку, разлил по кружкам водку из грелки, открыл банку мясного фарша и сказал:

— Боксер, ты бродяга правильный.

Не проси этих сук о милости. Ты же не за хулиганку паришься, а совсем за другое срок мотаешь.

— За что, Петро, скажи мне?

— Прошел слушок через этапы, что с тебя получили за всю масть, когда ты в ереванское дело полез.

— Погоди, Петро! — Ельцов выпил отдающую резиной водку, закусил куском консервированного мяса, — я же тот банк не брал, на стреме не стоял, подвод не давал.

— Ты, братан, все прошлым живешь. Все еще думаешь, что ты партиец, журналист.