Наверное, гнетущая тишина вокруг, оглушительно звенящая у меня в ушах, подействовала и на всех остальных, потому что Мишка внезапно предложил:

— Мам, включи, может, музыку какую-нибудь, так тихо…

Я протянула руку, привычно нажала кнопку тюнера, и пустое, мертвое шипение на частоте, которую я привыкла слушать, напомнило мне о том, что города, оставшегося за нашей спиной, больше нет; я немедленно представила себе безлюдную студию радиостанции, разбросанные бумаги, телефонную трубку, лежащую рядом с аппаратом — черт бы побрал мое живое воображение, — и поспешно переключилась с радиоприемника на проигрыватель.

Сразу же низко, хрипло запела Нина — «Ne me quitte pas, il faut oublier, tout peut s’oublier, qui s’enfuit dйjа», и тишина, давившая на мои уши, немедленно отступила и наполнилась ее голосом — настолько, что на какое-то мгновение я даже забыла о том, что мы здесь делаем — три автомобиля на длинной, пустой дороге, словно мы просто едем куда-то большой компанией, а не бежим — так быстро, как только возможно, не имея права оглянуться.

— Тьфу, Аня, — произнес папа Боря с досадой, — ну что у тебя за музыка, похоронный марш какой-то, ничего повеселее нет?

— Она на всех действует по-разному, папа, — ответила я, выключая песню, — не уверена, что у меня есть что-нибудь повеселее, но в любом случае все остальные диски похоронены под вашей прекрасной рацией, так что или Нина — или нам придется петь самим.

— Мы едем-едем-едем в далекие края, — внезапно пропел Мишка с заднего сиденья — изрядно, впрочем, фальшивя; я поймала его взгляд в зеркале заднего вида, и он тут же улыбнулся мне, и сразу стало легче.

По вспышке красного света впереди стало ясно, что Леня снова сбавляет скорость — мы немедленно замолчали и попытались разглядеть причину остановки; чертыхаясь, папа пытался нашарить кнопку, опускающую стекло, и, как мне показалось, начал высовывать голову из окна раньше, чем стекло успело опуститься. С моей стороны не было видно ничего, но, чтобы не ударить бампером Ленину машину, я тоже сбавила скорость; несмотря на то что на обочине никого не было, ехать медленно было страшно и неуютно.

— Это всего лишь переезд, — сказал папа с облегчением, и я тут же увидела закрытую будку дежурного с темными окнами, красно-белый шлагбаум — задранный вверх, как колодезный журавль, а рядом — предупреждающий знак и светофор. Черные головки светофора, похожие на глаза игрушечного робота, поочередно мигали красным, и через раскрытое окно доносился негромкий мелодичный звон. Лендкрузер остановился совсем; я тоже опустила окно и увидела Сережину машину, застывшую перед самым въездом на рельсы.