— Ее Величество…

— Молчать.

Герцог мягко щелкнул пальцами, и мама резко замолчала. И как не силилась, ей не удавалось изречь ни звука, только глаза в ужасе распахнулись.

Воздух словно сгустился, дракониры — те, что из военных — насторожились, подобрались, подобно хищникам, почуявшим угрозу. Остальная толпа, даже не видя и не чувствуя, отхлынула к стенам, к колоннам, ведомая древним животным инстинктом. Большая половина светильников лопнула, погружая храм в полутьму.

— Знай все место, дочь рыцаря.

От тихого голоса Анвара, казалось, само пространство шло рябью. Тени льнули к его лицу, придавая ангелоподобной красоте возраста и хищного очарования.

— Брака не будет. Выкинь свои бумажки, а ее, — он перевел тяжелый, как могильная плита, взгляд на меня. — Отдай за драдера. За два рудника он согласиться.

У меня было чувство, что мое сердце вынули из груди, повертели в руках перед толпой, разглядывая недостатки, а после бросили на пол и раздавили. Не с умыслом, боже упаси. Походя. Мимолетом. Просто, потому что этому красивому дракону нужно было пройти там, где оно лежало."

"И он прошел. Хлестнув волной воздуха от резкого разворота и чеканя шаг. В этот миг в нем не было ничего от легкомысленного ослепительного юнца, посмевшего перечить императорской воле.

За ним потянулась его белая от страха свита, скоро храм накрыл гул мощных крыльев, а ветер снес оставшиеся светильники.

2. Семья

Отец выволок меня из храма, даже не дав подобрать фату и поправить платье. Его трясло от бешенства.

— Бесполезная негодница, горе семьи!

Он больно ткнул меня тростью, и тут же заулыбался, кланяясь старой графине, посетившей нашу неудачную свадьбу. Та проплыла мимо под руку с дочерями и компаньонками, не удостоив нас ни единым взглядом. Одно дело кланяться барону, что породнится с герцогом, и совсем другое кланяться просто барону, даже если тот богат, как раджа.

— Пустая! — донеслось из-за кустов. — Подумать только, попытаться отдать императорскому сыну бездаря в женском обличии! Барон сошел с ума…

Отец побагровел и тут же отвесил мне пощечину, грубо заталкивая в карету. Я извернулась чуть ли не в гимнастическом прыжке, чтобы не покалечиться.

Домой мы ехали молча.

Брат жевал яблоко, лениво оглядывая мое разукрашенное ударом лицо, сестра шепотом утешала маму, а отец методично набирался литоумом — местным алкоголем.

В тело Аланте я попала два года назад после очередного меткого удара ее отца.

Во всяком случае, в себя я пришла в чужом искалеченном теле, и, что хуже, возвращаться мне было некуда. В своем мире я погибла самым глупым способом из возможных — рухнула в шахту вместе с лифтом, у которого оборвался трос. И это белым днем в центре Питера.