— Не смею, — несчастный храмовник, с которого в процессе уговоров слетела тиара, опять взялся биться головой о дорожку. — До этого рассвета приказ герцога превыше приказа его герцогини.

Но у меня не было времени до этого рассвета! Я знала, чувствовала, до утра мой герцог будет уже мертв!

Развернувшись, я вновь бросилась к дверям храма, собирая в теле весь огонь, всю яростью всю… любовь, на которые было способно мое сердце. Я даже не ударила, бросилась всем телом в дверь, ломая и прожигая старое дерево, взламывая старинные напольные плиты, расплескивая каменное крошево.

И остановилась только потому, что налетела на стену. Плечи саднило, волосы спутались и лезли в лицо, а когда я попробовала их убрать, пальцы натолкнулись на что-то влажное.

На кровь.

Но боли почти не чувствовалось, и я кинулась вглубь. Храм был старым и маленьким, и почему-то первым, что я увидела было, словно сброшенное с высоты, тело блондина с дурным характером. Сын клана Верхош, вспомнила я вдруг. Видимых ран на нем не было, но из бесцветных сомкнутых губ вдоль щеки тянулась едва заметная нить крови. Рядом лежала расколотая бусина, от которой фонило Огневоем, хотя огня в храме не было.

Как в дурном сне, дотронулась до горла блондина, но его сердце, как и магия, как и дракон, было мертво. Взгляд метнулся дальше по раскиданным телам. Бертель, нир Сталеш, Алане Леяш, уставившая невидящий взгляд в темный свод храма.

— Я приняла их дар, — голос резонировал от стен и казался таким знакомым. — Приняла все дары.

Подняла взгляд и замерла, вглядываясь в ставшие незнакомыми черты.

Ну, конечно. Даже странно, что я не поняла этого раньше.

Дорогие читатели, большое спасибо за вашу поддержку! Всех-всех крепко обнимаю ))

37. Богиня Смеха

Почему-то первой в голову пришла мысль о собственной глупости. Могла бы и раньше догадаться. Божественные сказы прямо утверждали, что боги не могут вселиться в живое тело. А мертвое тело в нашей с Анваром истории было только одно. Тело Истинной одного из Фалашей иномирянки Милицы, переродившейся в Милене.

— Наставница, — произнесла одними губами.

Милене я не столько узнала, сколько угадала. Тело, обожествленное богиней, теперь откровенно походило на мешковатое поношенное платье, о приличном виде которого перестали заботиться. Человеком это было назвать нельзя. Проступили раньше незаметные жилки, обрюзгло и посерело лицо, обвисла грудь, словно ткань отслаивалась от скелета. Только глаза, похожие на две круглые золотые монеты, горели в полутьме.

Тошнота подкатила к горлу, и я с трудом заставила себя двинуться вперед.