Фил, по всей видимости, бывал там лично. Коротко отвечает на вопросы Артема и называет какие-то суммы.

Чем он занимается, интересно? Тёма говорил, он эти два месяца провел в Германии. Что он там делал? Таскался по модным барам?..

Не похож Эйне по прожигателя жизни. И на мажора не похож. Ни модной прически, ни брендовых шмоток, ни дорогих парфюмов. Только дорогой телефон и часы говорят о том, что у парня нет финансовых проблем.

– Крис, – окликает Тёма и выставляет указательный палец горизонтально.

Беру бокал, и, плеснув в него виски на палец, добавляю два кубика льда.

– Спасибо, детка, – подмигивает, когда подаю ему напиток, и тут же отвлекается на звонящий телефон.

Тихо выругавшись, берет его со стойки и, тронув Ника за плечо, встает со стула. Никита уходит за Артемом, а я остаюсь в компании Филиппа.

Чудесно. Обожаю неловкие ситуации.

Не люблю встречаться с ним взглядами, потому что его выражает всегда одно и то же – НИЧЕГО. Мне от этого жутко. И всегда почему-то стыдно.

Пробежавшись глазами по залу, ищу хоть какого-нибудь спасения. Официантов и просто знакомых посетителей. Но, как назло, ни единого шанса на спасение.

Кожа вспыхивает и покрывается сотнями мурашек. Щеку, шею с левой стороны и оголенное предплечье жжет огнем. Воздух становится густым – мое дыхание сбивается.

Если он на меня даже не смотрит, и все это фокусы моего сознания, я завтра же возьму направление к психиатру.

Быстро облизав сухие губы, оборачиваюсь.

Смотрит. Сложив руки на стойке и чуть подавшись вперед, от чего его плечи кажутся еще шире.

– Еще воды? – спрашиваю дерзко.

– На кого ты учишься?

Я ошеломленно застываю. Столь неожиданный вопрос вгоняет в ступор. Умеет Эйне удивить.

– Химфак.

Микродвижение бровью, очевидно означающее его удивление.

– На очном?

Недоуменно хмыкаю. Меня здесь ежедневно спрашивают о чем угодно: возраст, отношения, вкусы и даже предпочтения в сексе. Я умею отвечать так, что у любопытных раз и навсегда отпадает желание лезть в мое личное.

А с ним язык не поворачивается. И все шутки, типа «решил стать моим спонсором и хочешь оплатить учебу?» или «думаешь позвать меня работать в свою нарколабораторию?» вянут прежде, чем успевают вылететь из моего рта.

– Заочном.

– Почему?

Сдержанно вздыхаю. Зачем он решил прервать обет молчания?

– Потому что учебу на очном сложно совмещать с работой.

Говорить с ним физически тяжело. Лицо и шея нагреваются, и каждое слово – пытка над моими голосовыми связками. Я так и продолжаю стоять к нему полубоком и держать в руках пустой бокал и салфетку.

– И зачем тогда ты работаешь?

Боже… может, он правда тупой? И в этом вся его загадочность?

Развернувшись к нему, со звоном опускаю бокал на столешницу.