— Милохину придётся постараться, чтобы это переплюнуть, — замечает догнавший меня Валера Осокин. — Гумбольдт хорош, старый чёрт. Ты была на его выступлении в Копенгагене в позапрошлом году?

Я отрицательно мотаю головой.

— Не получилось. Смотрела в записи.

— Запись не то. Заметила, как шибёт его энергетика? Почище коньяка.

Успеваю пробормотать «ага», пока речь стремительно мне отказывает. Движущаяся масса людей с каждой секундой сереет, будто бы для того чтобы выделить одну-единственную фигуру в синем, застывшую в дверях прохода.

«Привет», — беззвучно шевелю я ртом, встретившись с Матвеем глазами.

На ощупь нахожу плечо Валеры и выдавливаю: «Я сейчас, ладно? Позже увидимся».

Каких-то десять-двенадцать шагов, чтобы оказаться на знакомом расстоянии. Вспомнить сходства и уловить изменения, вздрогнуть, собраться.

— Привет, Стелла, — Матвей улыбается одними губами, пока карий взгляд точечно помечает моё лицо. — Мы с тобой сидели в одном зале.

— Я тебя увидела ещё в вестибюле с Голдобиным. Вы разговаривали, поэтому я не стала подходить.

— Ясно. Прекрасно выглядишь.

Теперь улыбаюсь я. Такой же галантный, как и прежде.

— Спасибо. И ты тоже.

Повисает пауза. У меня в голове нет ни единой мысли, как её заполнить. Шёпот прошлого размножается, мешает. Сквозь запах модного парфюма мне все ещё чудится другой: чистой кожи, никотина и кондиционера для белья.

— Я собиралась выйти покурить.

Рука сама ныряет в сумку и выуживает оттуда пачку, чтобы показать её Матвею. Уходить не хочется, но я просто, чёрт возьми, не знаю, что ещё сказать. Он всегда говорил больше, чем я, заполняя любые паузы. Но сейчас тоже молчит.

— Ну, я пойду. — Качнувшись в сторону выхода, делаю первый шаг.

— Я тоже перекурю с тобой, — неожиданно произносит он, опуская руку в карман.

Сердце делает странный кульбит, перемещаясь к горлу. Именно там сейчас ощущается барабанящее биение пульса.

— Ты же вроде бросал, — с шутливым укором замечаю я, пока мы вдвоём прокладываем путь к выходу.

— Не смог, — коротко парирует Матвей, придерживая для меня дверь.

Здесь тоже ничего не изменилось. Его манеры.

На крыльце почти так же оживлённо, как в зале: курящих на мероприятии десятилетия хоть отбавляй. Я зажимаю сигарету губами, чуть резче, чем нужно, чиркаю ребристым колёсиком зажигалки — чтобы не дрожали пальцы — и только потом замечаю перед собой второй огонёк.

— У меня своя, — улыбаюсь я не без смущения, глядя, как он гасит пламя и прячет зажигалку в карман.

— И сигареты тоже свои, — замечает Матвей без улыбки.

Затягивается и, сощурившись, оглядывает моё лицо. Сейчас всего час дня — очень светло. Углубившиеся морщинки в уголках моих глаз не скроет ни один консилер.