— Что оно, раз не фамильная ценность?

В чем отличие? Драгоценность и портреты, первая пока стоит больше, и я допускала, что Прошка лет через двести будет цениться как Сезанн, но… не сейчас? Не изобретение ли это сытой мирной жизни — ценность предметов искусства? Еще более сомнительное вложение средств, чем дутые акции.

— Но портреты?.. — хлюпая от возмущения, выдавил Павел Юрьевич. — Вы что же, приехали ко мне, чтобы предложить мне купить портреты ваших предков? Пусть даже их Прошка писал, но…

Павел Юрьевич с открытым ртом откинулся на спинку, явив мне под распахнувшимся халатом нечто вроде ночной рубахи и седую волосатую грудь.

И, значит, сидеть перед дамой в неглиже — в порядке вещей, а продать скверные копии давно покойных людей — приравнено к кощунству? Или я не так его поняла? Все дело в том, что я должна с пиететом молиться на нарисованные кем-то лица и даже не помышлять обратить их в деньги?

— Моя воля как барыни — поделиться прекрасным творением художника… нашего человека, — я дернула плечом: переборщила? Или, что более вероятно: эта сфера от меня настолько далека, что я способна лишь выдавать клише, как негодная журналистка интернет-газетенки с аудиторией пять человек.

— Неважно, кто на портретах изображен и кто согласен их купить у меня — купец ли, граф ли, кто в моем доме видит их, кроме мышей и крестьян? Не изволите, я дам купцу…

— Премудрейший! Пошто ты не вложишь ум в головы дщерей своих! — воскликнул Павел Юрьевич.

— …Согласие. Еще раз прошу простить, что потревожила вас.

Если эти портреты представляют какую-то ценность, то я ни черта не понимаю в искусстве. Но я действительно ничего не понимаю в искусстве. Мазню, продукт маркетинга, я тоже не понимала, но могла оценить усилия специалистов по пиару и искусствоведов.

В картинах, которыми были увешаны стены моего дома, на мой взгляд особенного не было ничего. Если бы хоть один портрет был прижизненным и единственным какого-то важного, заслуженного вельможи, но чтобы крепостной художник-самоучка так ценился — казалось странным. Или дело было в том, что одна из написанных им картин прославилась где-то в закутке столичной галереи, и заполучить остальные портреты стало уже определенным вложением в чувство собственной важности?

А было ли в современном мне маркетинге что-то новое или все опробовано веками?

Какая мне разница, подумала я, не спеша, с достоинством подходя к двери.

Павел Юрьевич за моей спиной изображал приступ всеми доступными средствами.

— Елизавета… ох, Григорьевна! Не щадите вы старика! — взвыл он трубным гласом. — Десять тысяч грошей не дам. Десять не дам за один портрет. Всего Прошку мне отдадите?

Я не спеша обернулась, старательно скрыв торжество, и слегка наклонила голову.

— Пятнадцать за семь портретов.