Но оценит ли местное сборище светских дам такую возможность? Скорее нет, чем да, поскольку любое не самое приметное платье заметят на одной барыне, и конец, оно будет висеть в прокате, пока не обветшает. И мода, я помнила, что в те времена она была не менее скоротечна, чем в мое время. Что носили в одном сезоне, позорно надеть на следующий.

Я решительно запихала шубу в сундук, захлопнула крышку, взяла писчие принадлежности и свой список и отправилась в дом.

Авдотья была занята переноской продуктов — мне показалось, Анна недолюбливала ее и гоняла особенно лихо, — и при моем появлении зыркнула на меня крайне недоброжелательно.

У меня не было никаких сомнений, что остальные бабы уже в курсе моих финансовых схем, но их платья барышни никак не касались и предстоящая продажа не трогала. К Авдотье же я, подумав, решила в ближайшее время не поворачиваться спиной.

Я вернула на место чернильницу и ручку, посмотрела на свои перепачканные руки — писать пером оказалось делом, мне непосильным, — спрятала подальше список и пошла к Степаниде.

Просила Авдотья Луку подправить дверь или мне она соврала, или Луке было не до того, но дверь все так же не закрывалась, и я, подходя, уже решила, что Степанида воспользовалась моментом и сбежала.

Но нет, она лежала в кровати, раздетая, в одной рубахе, и когда я вошла, попыталась приподняться, но я ее остановила.

— Лежи. Говорить-то ты можешь. Язык твой бесстыжий, — с порога начала я.

— В чем я провинилась, барышня? — плаксиво спросила Степанида. — Вона, Авдотья даже платье отобрала. Разве дело? Муж мой там, а я здесь…

— Ты почему сказала доктору, что я тебя бью? — перебила я. — Зачем врешь? А если я тебе за то плетей прикажу всыпать? А если отцу Петру скажу?

— Я?.

. — Степанида приподнялась, причем без особых трудностей. Притворяется, дрянь, может, доктор и прав и плети не помешают? — Да как же, барышня, кормилица, да я же ни слова плохого не сказала! Да за что?

Лжет или нет?.. Была бы я наивной и глупой, сказала бы как отрезала: нет, говорит чистую правду. Но я давно растеряла иллюзии насчет человеческой натуры, и широко раскрытые глаза, губки буквой «о», задрожавшие и побелевшие, испуг на лице, удивление и обида убедить меня в игре не могли.

— Выходит, доктор соврал, — с усмешкой покивала я. — Ну что же, раз он по своей воле меня оговорил, надо к судье ехать. Собирайся.

Степанида села, вцепилась в драный плед, видимо, бывший барский, заменявший ей сейчас одеяло. Ослушаться моего приказа напрямую она не могла, но потянуть время — запросто.

— Что смотришь? Пусть судья разбирается, ты ему сказала такое или доктор сам на меня поклеп возвел.

Степанида молча заплакала. Я наблюдала за ней, и в сердце у меня не екало ничего похожего на жалость.