— Чего бы я ни боялась — да, ненавидела бы, как… неизбежность? Как болезнь? Старость? Скорую смерть?

Страх иррационален. Татьяна считала, что я, безмужняя, пустая, проклятая, принесу ей беду. Так и вышло в конце концов.

— Я могу решить, что делать со своей бабой?

— Разумеется. Полностью ваше право. Но я бы подержал ее пару дней на воде, — предложил урядник, я же замотала головой:

— Не стоит. Я разберусь с ней, а пока посидит взаперти.

Со страхами можно бороться — я тоже попробую. Не со своими — что нелегко. Сомнительно, что получится, но я попытаюсь.

Прощаясь с урядником, я отметила, что несмотря на его вроде бы расположение, на готовность помочь мне ценой небольшого служебного проступка, я не хотела бы не то что часто — вообще видеть этого симпатичного парня с его незаурядными способностями.

Моя голова полна стольких тайн, их знания умножат печаль, и ладно бы только мою.

Татьяну я оставила в той же комнатке, велев развязать ее, дать немного еды и закрыть на засов. Окошко в каморке было таким маленьким, что туда не пролезла бы кошка; нового бегства я не боялась, однако Кузьма притащил свою скамейку под дверь и на ней и улегся.

Я же засыпала, стараясь не ворочаться и не разгонять навевающий сон, и прокручивала варианты: как мне наладить с Татьяной контакт? Нужно ли? Это вызов самой себе или за моим решением стоит нечто большее, то, что я себе объяснить не могу, но что могла бы запросто рассказать настоящая Елизавета Нелидова, умей она говорить со мной, не утопи она свою личность в мерзкой мутной воде в тот роковой день?"

"В эту ночь я впервые увидела сон из своей прошлой жизни и удивилась, причем в тот момент, когда поняла, что уже не сплю. Из всего разнообразия впечатлений, из самых существенных и невосполнимых потерь я видела незнакомую мне пятиэтажку без балконов, холодную, неуютную, где слышно было, как кашлял кто-то на другом конце дома и надрывался чей-то ребенок в плаче.

Я видела двор с давно заброшенной детской площадкой, пятна свежего асфальта на самодельной парковке, пыльные машины, деревья, отживающие свой срок, и подожженную кем-то помойку. И вместо запаха лип и бензина в нос мне била удушливая темная паль.

Я открыла глаза, потянула воздух, и в тот же момент меня прошило насквозь иглой из льда.

Я села, соскочила с кровати, выбежала в коридор, после кинулась в зал. Здесь тянуло гарью сильнее, а еще, как мне показалось, я расслышала еле слышный надсадный гул.

Треснуло стекло, и за окном я увидела яркий отсвет освободившегося огня.

Глава двадцать вторая

— Горим! Горим! Барышню, барышню будите! Горим!

Сначала крик был неуверенный. У кого-то — у Анны? — были еще сомнения, что происходит, неудивительно, что они не смогли различить запах дыма в той вони, которая в их комнатах стояла обычно.