— А если его сегодня не отпустят? — все-таки задала она вопрос, который боялась произнести вслух весь вечер. — Как мы ночью будем спать? Давай позво…

— А я говорю, — перебила ее мать уже громче, но спустя мгновение перешла на шепот, в котором вместе с предупреждением угадывалась раздражавшая Дашу годами зашуганность: — Не надо. Не надо пока никому ничего говорить. Подождем отца.

— Ладно. Как знаешь, — пожав плечами, Даша поплотнее закуталась в толстовку, прежде чем вернуться на кухню.

Сегодня дом казался ужасно неуютным, небезопасным местом. Остывающий в квартире воздух был далеко не главным неудобством, вызывающим у Даши желание сбежать из родных стен куда-нибудь подальше — желательно с возможностью закрыться на миллион замков и дверей. Куда больше холода ее тревожило чувство полной незащищенности.

Вздрагивая от каждого шороха, доносящегося с лестничной клетки, Даша невольно гадала, о чем подумали их соседи, когда увидели толпу под дверью уважаемого начальника местного ОВД. С некоей опаской и, наверное, волнением за собственную репутацию она пыталась предположить, о чем те шепчутся сейчас, в застенках собственных квартир; как они посмотрят на нее завтра утром, когда они столкнутся в лифте, что скажут ей и всем тем, кого встретят в течение долго дня.

Она переживала о том, что придется провести целую ночь в доме, куда  без всякого труда может войти кто угодно и когда угодно, и невольно раз за разом мысленно возвращалась к осознанию случившегося.

Уже вошли.

Уже обыскали всю квартиру вдоль и поперек, перевернули вверх дном содержимое ящиков комода и шкафов.

Чьи-то немытые, лишенные такта руки касались ее чистого белья, полотенец, косметики и одежды. Чьи-то въедливые, холодные глаза рассматривали принадлежавшие ей вещи, бегло читали безличные заметки в блокноте и личные записи. Чьи-то ноги прямо в ботинках топтались по ковру в ее комнате: на белом синтетическом ворсе остались вполне отчетливые следы и даже несколько гранул дорожной соли.

Эмоций было много, и все они теснились у Даши в груди плотной, неугомонной толпой. Злость, обида, бессилие и уязвимость — болезненная смесь, отравляющая ее изнутри тем сильнее, чем больше она понимала, что именно произошло в ее доме несколько часов назад.

В собственной комнате Даша вновь плакала и одновременно сгорала от гнева, пока раскладывала разбросанные повсюду вещи по изначально отведенным им местам. Она чувствовала себя… принужденной.

Пусть она не присутствовала при обыске, пусть не ее персона интересовала следователей или кого бы то ни было, однако кто-то против ее воли, без спроса и разрешения, вторгся в ее личное пространство, в ее жизнь.

Хуже всего, что после остался не просто беспорядок, а разрушения.