А потом механизм выплёвывает шарик, и он катится по жёлобу, вращаясь слишком быстро, чтобы можно было разглядеть номер, пока шарик не останавливается, и диктор произносит:

– И первый номер сегодня… номер сорок!

Я не дослушиваю. Я просто знаю, что номера совпадут. Быстро дыша, я встаю и несколько раз обхожу вокруг маминого дерева. Я всё ещё слышу голос диктора. Клем стискивает кулак и восклицает «Да-а!», а Рамзи молчит, разинув рот.

– Номер двадцать два!

– Номер сорок девять!

Мне что-то нехорошо. Не из-за перспективы выиграть такую кучу денег. Ну, не только из-за перспективы выиграть такую кучу денег.

Но из-за обещания, которое я дала себе в случае, если окажется, что доктор Преториус всё это время говорила правду.

Я пыталась выбросить это из головы (без особого успеха, надо заметить), но теперь это становится реальным.

– Номер пять!

– О Господи, – вопит Клем.

– Номер сорок четыре!

Тут я опускаюсь на колени. Мои ноги просто перестают меня держать, когда я жду следующего номера – я уже знаю какого.

– И наконец… номер двадцать три! И этим завершается…

Остальное я не слышу. В ушах у меня стоит звон, и я отстранённо подмечаю, что Рамзи и Клем вскочили на ноги, обнимаются и кружатся, радостно вопя, а потом я присоединяюсь к ним, хотя мои мысли далеко-далеко отсюда.

Потому что я должна это сделать. Просто должна.

– Перестаньте! – кричу я. Но они продолжают. Они всё вопят, пока я не визжу опять: – Да перестаньте!

– Блин, Джорджи, что такое? Почему ты плачешь? – спрашивает Клем, отпуская Рамзи.

Я глубоко рвано вдыхаю и наконец говорю:

– Ты умеешь водить, Клем?

– Э? Что? Эм… ага. Вроде как.

– Этот твой автодом работает?

– Нет. То есть да: он, что ж… он заведётся.

Он поедет. Но формально ездить на нём небезопасно. А что? Что такое? Мы богаты, Джорджи! Почему ты… у нас почти нет бензина, и каталитический конвертер толком не изолирован, так что вся эта развалюха пожароопасна, но… но… А что? Нас миллион фунтов ждёт!

Я чувствую, на каком-то глубоком, невыразимом уровне, что принимаю решение, которое изменит мою жизнь. Которое изменит всё.

– Я знаю. Знаю. Но какой смысл в деньгах, если все в итоге умрут? Погоди-ка. – Я прислоняюсь спиной к бугристой коре дерева, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь – безуспешно – унять бешено колотящееся сердце.

Я смотрю на проглядывающие сквозь листву клочки голубого неба. Я слышу обрывки мелодии из фильма «Пиф-паф ой-ой-ой», которая всегда напоминает мне о маме:

Есть за кем приглядывать; есть кому быть другом.

У меня есть вы двое!

Это не страшно, ничего такого – я знаю, что это просто моё воображение – и я невольно улыбаюсь. Ритм моего сердца успокаивается.

Я думаю о том, что сказала Джессика.

«Четыре месяца максимум – и у нас будет лекарство».