Да с каленым железом поспрошать, что там за разбойничий вертеп его батя устроил…

– Отче, он ведь всего лишь отрок…

– Потому и поспрошать ныне, ибо если по весне его поверстают в поместные дворяне, то уже не подступишься без веской причины.

– А нужно ли? Покамест он нам одну пользу приносил. И краску эту сдал. И лампу дивную, но простую измыслил. А то, что хочет сотую долю, так в том дивного ничего нет, как и в том, что знает цену краски. Он ведь по Туле после гибели отца полдня бродил, с купцами беседовал. Все выспрашивал их что, почем и в какую цену. Наверняка от них нахватался.

"

"– Как у него вообще хватило наглости спрашивать с Матери-церкви даже долю сотую?! – хмуро произнес митрополит. – Сопляк! Или не ведает, кому указывает?

– Он сказал, что или так, или никак. Лампу разобьет и более делать не станет. У него же поместье в разорении. Из людей только два холопа и остались. Если не доходец этот, то ему и выезжать не с чего станет.

– Дивлюсь я на твои слова, – покачал головой митрополит. – Ты хоть понимаешь, какие это деньги?

– Нет, – честно ответил Афанасий.

– Если лампадка сия особливая светить станет как несколько свечей, то купить ее пожелают многие.

Посему в год той сотой доли будет сотни рублей. Для простого поместного дворянина – огромные деньги! Не по Сеньке шапка!

– Так что же? Как с ним уговариваться?

– Пригрози гневом церковным за утаивание.

– А деньги?

– Предложи ему разом сто рублей. С него и этого будет довольно.

– Отче, – осторожно произнес Афанасий, – я гнев твой понимаю. Но Андрейка… он… он может и отказаться.

– Отказаться?! – вновь нахмурился митрополит.

– Нрав у него не прост. Он ныне в глуши со своими холопами зимует.

В землях отца его. А там окрест на пару дней пешего пути татары опустошили все. Потому как обет он принял. Грозный обед. Встретиться со смертью лицом к лицу. Чай сей отрок не сильно испужается угроз. К тому же очаг он добрый себе поставил. Все в нем просто, токмо не могу уразуметь, почему дым бежит у него туда, куда ему надобно, а не в землянку. И ежели такие печи Мать-церковь поставит в палатах Государевых, то…

– Афанасий, а жить он как будет дальше? – устало вздохнув, спросил Макарий. – Он кто? Отрок-сирота.

Жаждущий в поместные дворяне верстаться. Ежели церковь даст ему денег много, то как он со своими товарищами по оружию ужиться сможет? Человек слаб. Особенно, подверженный тяжелым лишениям. Ему и сто рублей – много. Ибо другие поместные дворяне на зависть изойдут и дурное удумают. И падет он, вслед за отцом своим. Год-два и преставиться. Юн он еще и глуп.

– Да, – тихо произнес Афанасий, соглашаясь с митрополитом. О ситуации в таком разрезе он даже как-то и не подумал. Ведь точно на зависть изойдут.