– А с жинками своими вы что делать будете? В церкви шапку снимать не стыдно будет? С проклеванными плешками то?

– Шуткуешь?

– Да куда уже там? Выкидывать Евдокию на улицу никак нельзя. Иначе бабий бунт грянет[61], а он пострашнее посадского волнения. Но, ежели признаем Петра татем, то придется.

– Ну Андрейка… ну мерзавец… – покачал головой один из сотников. – Заварил кашу.

– Это мы еще не знаем, какие у него дела с церковью и какого беса в Тулу прибыли огненники. – грустно усмехнулся воевода. – Так что каша у него вышла на загляденье. Не только из крупы, но и с салом, солью и прочим. Теперь ей главное не подавиться.

– Может он от ран умрет?"

"– И что это изменит? С живым-то полегче будет. Да и воин из него добрый растет. Видели, как он Петра расписал? О! А я видел. Что дитя неразумное. Даже той поганой сабелькой, что у Прошки была. Знал стервец о том, что она не выдержит сильного удара. В общем – я бы против него раз на раз не пошел бы. И это сейчас. А что будет дальше? Верно дарование к делу воинскому, что у Прошки имелось, у Андрейки усилилось. Тем более, что не он эту кашу заваривал. Он лишь уперся рогом и не стал, как телок на поводу идти. Если бы Петр палку не перегнул, все бы обошлось. А он, дурень, увлекся. Ему бы и долг спрашивать не следовало вот так. Но жадность взыграла. Что поделать. А кто без греха?

– Что воин славный – это добре. А жить с таким колючим да зло…чим человечком то как? Не будет ли от него больше бед, чем пользы?

– Ой ли? Краска у него кончилась. Денег особых тоже. Будет жить да службу служить как все. Рано или поздно окажется в долгах. Ничего особенного.

– А кончилась ли она? – спросил один из сотников.

– А откуда она вообще взялась? Может Прохор тайной торговлишкой промышлял? Ведь Андрейка с купцами знается.

– А кто с ними не знается?

– И все же – откуда краска?

– Андрейка сказывает, что не ведает. И в это я вполне верю. Мал он был, чтобы в таких делах участвовать. А Прошка преставился. И вообще, – хлопнул по коленке воевода. – Это неважно все. Вот что с вдовой и дочкой Петровой делать?

– А может признать их поединок Божьим судом и ограничиться долговой тяжбой?

– Уже не получится. Ежели до царя известие о волнениях дойдут, то он строго спросит. А прежде людей своих пришлет все разузнать.

– Тогда получается, что Петрову семейству… – начал говорить один из участников совещания.

И они сосредоточились на этом вопросе. Весьма и весьма серьезном. Потому что жены их не поймут, если их уважаемые мужи лишат Петрово семейство части поместья для дожития и обложат крупными штрафами, по сути выгнав на улицу. Преступление ведь Петра переходило в такой подаче из частного долгового спора, в совершенно иную плоскость.