Так что, мои догадки могут быть и неверными.

Мне, с моим офигенным детством и не менее офигенной юностью, не понять этих мажорских выбрыков. Захотелось ей, видите ли, побегать вдали от папочкиной резервации. Почувствовать воздух свободы и независимости. Побеситься с жиру.

На мой характер, я бы ее так и оставил веселиться. Не, ну а чего? Если есть в голове что-то, стержень хоть какой-то внутри, то выплывет, не потонет.

Как сеструха моя смогла. Одна, без поддержки чьей-либо.

А если нет, то и пофиг на нее.

Хотя, Машка, конечно, тоже устроила цыганочку с выходом конкретную. Еле выплыла. До сих пор тошно, как вспомню. И вина давит страшная. Потому что сестра влезла в дерьмо из-за меня, урода. И уже за одно это ей можно простить все, что угодно.

В отличие от самого себя. Себя я не прощу никогда.

Но тут ничего не поделаешь. Все уже случилось, и, кстати, все разрешилось очень даже хорошо и правильно. Насколько это возможно, конечно.

Машка замужем и счастлива. Муж ее — нормальный мужик, вытащивший ее из того дикого замута, куда она угодила по моей милости. Хоть он, конечно, на редкость борзый и дерзкий чувак, но Машку любит и за нее порвет любого, и уже одно это вызывает уважение.

А я получил по заслугам.

Два года веселья в жопе мира были долгими. И, казалось, что так я там и останусь навсегда, вмерзну в вечную гребанную мерзлоту.

Но неожиданно случилось чудо.

Правда, конкретно сейчас, искоса разглядывая Шапку-засранку, с независимой физиономией откинувшую спинку древнего кресла в «восьмерке» назад и уткнувшуюся в грязное окно, я уверен, что это — нифига не чудо.

А еще одно наказание.

Следующий круг ада.

Как там у Данте? С каждым кругом, который ниже, грешники мучаются больше?

Ну вот. Я на следующий круг и спустился, похоже.

Лучше бы в вечной мерзлоте сидел. Нервы целее, организм моложе. Песня есть такая, про тресковое филе. Вот как раз про меня была бы…

Но, походу, нагрешил я сильнее, чем мог подумать, а потому — вперед, шкет, вернее, вниз.

Строго вниз."

"Ловлю себя на том, что залип взглядом на худые, обтянутые тонкими джинсиками коленки, смаргиваю удивленно и, злясь на такую тупость и минутную слабость, завожу отчаянно тарахтящий антиквариат. Он, что характерно, не заводится. Вхолостую срабатывает, гад. Как раз, когда так нужно отсюда смотать скорее!

— Где ты этот раритет отрыл? — все же раскрывает рот неугомонная Шапка, пару раз умудрившись чихнуть от ядовитых выхлопов семьдесят восьмого, часть из которых попала в совершенно не герметичный салон, — она же сейчас развалится!

— Не развалится, — коротко отвечаю я, вырубаю зажигание, пережидаю, опять включаю. Давай, рухлядь ты тольяттинская! Давай!

«Восьмерка» неожиданно заводится и довольно бодро скачет вперед, еле успеваю удержать руль.