Будто Босфор в горле, сходящиеся скалы, крупную пищу внутрь меня не пускают.

Я стянул у Ляли шарфик, обмотался.

Три дня питаюсь чаем и скользкими маленькими пилюлями, приятно-зелёными. У Люси были. Надеюсь, они от этого, чем там я больной. Инструкцию к лекарству не нашёл. Пересчитал кол-во в упаковке — тридцать.

Резанула страшная догадка про женскую контрацепцию. С опаской смотрю на луну и на себя в зеркале. Наощупь пробовал найти на себе место, где, возможно, не случится теперь овуляции. Не сыскал. Наверное, уже не случилась.

И раздражительность какая-то…

Если к декабрю понабегут быстрые лёгкие слёзы, значит, дэмоны спелись и ржут теперь.

47

На утреннике дед Мороз ни один костюм не угадал. А дети, они за справедливость, не смолчат.

Иди ко мне, фея…

— Я не фея, я снежинка!

— Хорошо. И ты крокодильчик, подходи…

— Я не крокодильчик, я черепашка!

— Ладно, ты — черепашка. Будете песенку петь. Третьего позовём… это будет… ты крокодильчик?

— Не крокодильчик я (Плачет)

— А кто?

— Динозавр!

… Танцевали. Надо было хлопать себя по разным органам, не путаться. Голова-живот-попа-колени. На скорость.

В конце танца все смеются над глупейшим из родителей, что спутал попу и голову. Искромётный сценарий такой.

В тупые родители наметили маму одного турецкого султана, крупную даму в очках. Она выглядела безобидной. Никто ж не знал, что там султан — невоздержанный холерик.

Когда мама запуталась, дед Мороз захохотал саркастически «Шо ж вы, мамо». Все захихикали следом, а янычар не вынес — прыгнул на деда и стал разрывать на тысячу маленьких дедов Морозиков. Мальчика оттащили, но опять разогнался — и головой деду в пузо. Расчет был верный. В султанской чалме крупный брыльянт блистал, из люстры. Если в печень таким попасть, да с разбегу, не то что смеяться, как дышать забудешь.

Не будь дед такая каланча, — с ёлки своим ходом не ушёл бы.

Зал султану аплодировал стоя. Потому что нечего маму обижать.

48

Мне сказали, народ алчет песен. Надо пять-шесть, про зиму и любовь. Обещали слушательниц эзотерического толка, разумеющих светлую грусть.

Прихожу. Педагогический курятник. Самая модная песня у них — «Отцвели уж давно». Она же самая жизненная.

Сижу в углу, строю инструмент. Дамы подкрадываются, блестят в меня лорнетами.

— Ага! — радуются. — Превосходно!

Будто я поросёнок в яблоках и с хреном.

Впорхнула гений конферанса, женщина-праздник. Светится, хоть прикуривай. Не разделась, сразу ко мне:

— Я выйду в начале, буду бить в треугольник, как будто это куранты. Правда здорово придумала?

Кивнул. Зачем расстраивать. Может, думаю, есть в том сермяжная правда — убивать училок треугольником.

Я ведь думал: три раза брякнет (третий звонок) и уймётся.