– У меня лучшие дети. И я их люблю! Не жалею, что родила…

«А еще… что не сделала аборт. И что в роддоме их не оставила», – добавляю мысленно. Но никогда не озвучу вслух. Знаю, что разочарую бабушку.

– Хорошо, хоть мозгов хватило грех на душу не брать, – она сама догадывается, к чему я клоню. – Но я не о детях. Рыжики наши мне нравятся, хорошие получились, – цепляюсь за ее отдельные слова: ""мои внуки"", ""рыжики наши"". Приняла все-таки? – Папка красавчик был, наверное?

– Угу, – мычу машинально.

Красивый… По крайней мере, мне так показалось в сумраке.

– Так вот. Дети – это святое. А я лично о тебе спрашиваю. Я имею ввиду, по любви великой хоть забеременела? Чувства испытала, счастлива была? – садится напротив и сканирует меня пристально. – Долго встречались? А потом бросил вас этот гад?

– Один раз, – слетает с губ. Зря! – И сразу расстались, – копаю себе могилу еще глубже.

Не рискую врать бабушке в глаза, ведь она как детектор лжи. Мгновенно и безошибочно определит, а потом накажет.

– Гулена ты все-таки. Как мать, – качает головой, а я краснею до корней волос. Вспыхиваю так, что похожа сейчас, наверное, на горящий факел. – Кто ж так в нашем родовом древе напортачил. Оставил ген «бестолковой мамки-одиночки»? – ее слова справедливы, поэтому особенно больно ранят.

Я сдаюсь. Эмоции, что копились во мне все это время, выплескиваются наружу. Прячу лицо в ладони и плачу надрывно.

Сквозь всхлипы с трудом и запозданием различаю, как двигается с характерным скрипом старый стул, а потом бабушка садится рядом со мной. По плечу похлопывает, чуть приобнимает. И вздыхает протяжно.

– Не реви, – проговаривает мягче. – Учись принимать свои ошибки и делать вид, что так и было задумано, – поучает в свойственной ей манере. – Отчество хоть дала им?

– Свое… – рыдаю еще громче.

Я ведь имени незнакомца не знаю! Какой-то И. И."

"– Даже тут по стопам Машки пошла, – вздыхает бабушка, но при этом по спине меня поглаживает. – У нас Ивановичи теперь все? Зато запомнить проще, – хмыкает. – Почему не сказала ничего? – стреляет вопросом, которого я так боялась. – Позвонить не могла? Матери хотя бы своей?

– Я ей звонила! – фыркаю возмущенно и заплаканное лицо вытираю. – Мама игнорировала. Мы же поссорились из-за Аси. Я не встретила ее, не позаботилась о сестре здесь… А как бы я смогла, если постоянно на сохранении лежала? – начинаю жалеть себя, и слезы опять ручьями текут по щекам. – В общем, мама Асю выбрала, – обиженно поджимаю губы.

– Да какую Асю, – отмахивается бабушка и тарелку ближе ко мне двигает. Все накормить пытается. Совсем как в детстве. – Хрен она выбрала…

– Ну, ба-а! – укоризненно тяну. И нос рукавом вытираю. Зато неожиданная грубость заставляет меня немного отвлечься.