– Возможно, она заодно дала какое-то лекарство и его милости, чтобы умерить его норов. – И, не ожидая ответа, он прямиком отправился на кухню, чтобы сообщить миссис Крэддок и всем поварам о потрясающем происшествии, свидетелем которого он оказался. После того как уволили месье Андре – благодаря юной леди из Америки, – кухня стала уютным местечком, куда можно было изредка заглянуть, когда орлиный взор Нортропа устремлялся в каком-нибудь ином направлении.

В течение следующего часа весь вышколенный персонал дворца, не веря своим ушам, выслушивал и пересказывал друг другу драматическую сцену, имевшую место в приемной. А в следующие полчаса история о том, как в ответ на ужасающе дерзостный вызов, брошенный прямо в лицо хозяину, его милость вместо обычного проявления леденящего высокомерия отреагировал как нормальный добрый человек, распространилась по всему поместью, дойдя до конюшен и домиков егерей.

А наверху, в спальне, Виктория дрожащими от волнения и отчаяния руками вынимала заколки из своих золотых волос и снимала роскошное платье персикового цвета. Все еще сдерживая слезы, она повесила платье в гардероб, набросила ночную сорочку и забралась в постель. Тоска по родному дому терзала ее душу. Ей хотелось покинуть Англию, уехать так далеко, чтобы целый океан отделял ее от людей, подобных Джейсону Филдингу и леди Кирби. Вероятнее всего, ее мать уехала из Англии по той же причине. Ее мать… Ее прекрасная, ласковая мама… Виктория подавила подступившие к горлу рыдания. Эта леди Кирби не заслуживала даже того, чтобы притронуться к подолу юбки Кэтрин Ситон!

Воспоминания о прежней счастливой жизни вереницей проходили в памяти девушки. Она вспомнила день, когда собрала букет полевых цветов для мамы, запачкав при этом свое платье. Смотри, мама, разве они не прелестны? Где еще можно увидеть такое чудо? Я собрала их для тебя… но запачкала платье.

Они очень хороши, согласилась мама, сжав ее в объятиях и не обращая никакого внимания на испорченный наряд. Но самое прелестное чудо, которое только можно увидеть, – это ты.

Она вспомнила себя, когда ей было семь лет и у нее была лихорадка, от которой она чуть не умерла. Все ночи напролет мама сидела возле ее постели, протирая ей губкой лицо и руки, пока Виктория металась в бреду. На пятую ночь она проснулась в объятиях матери с лицом, мокрым от слез, градом катившихся по маминым щекам. Кэтрин укачивала ее, плача и шепча одну и ту же умоляющую фразу: «Пожалуйста, не дай умереть моей крошке. Она такая маленькая и боится темноты. Пожалуйста, Боже…»

В своей роскошной шелковой постели в Уэйкфилде Виктория уткнулась лицом в подушку. Ее тело сотрясали конвульсии.

– О мама! – рыдала она навзрыд.