Представляешь, какой ужас? — подняла голову, утыкаясь в четко-очерченный подбородок. Кадык дергался в такт тяжелому дыханию.

— Нда, ну бывают такие ситуации и в жизни, что тут сказать. Но ты, пожалуйста, прекрати расстраиваться хотя бы из-за выдуманных. Лады? — пятерня опустилась на спину, поглаживая в нежнейшем жесте, граничащим с грубостью. Он весь сплошное противоречие. Моя топорная нежность.

— А ты как к детям относишься? Смог бы такого маленького забрать? — кажется, в этот момент я точно перестала дышать, рассматривая Мишу так внимательно, как еще никогда в своей жизни никого не рассматривала.

Будто бы от его ответа, по меньшей мере, зависела моя жизнь. Фильм я смотрела, как же. Господи, дай мне сил преодолеть этот ужас и проговорить четко, что не было никаких фильмов, тут реальность. Лицо Багирова на мгновение стало нечитаемым, а затем вытянулось.

Миша опять скептически рассмотрел меня, после чего скривился.

— Ну не сейчас явно, куда нам дети? Молодые и горячие, а ребенок — это сопли, слюни и какахи каждый час. Я тебе говорю, моя племяшка сестру своими вялыми кучками разнообразных оттенков и ядреного запаха обстреляла в первые месяцы.

Каин даже думал нанять в помощь Насте кого, но она выгрызла себе шанс полностью самостоятельно ухаживать за Милкой. Хотя знаешь ли…без сна и отдыха Настя была похожа скорее на тень, пусть и счастливую. Так что…не знаю, Ник. Явно не сейчас бы взял, а так дело благородное. Без базара. Но уже не потрахаешься так, как мы с тобой любим, — взгляд Багирова потемнел.

Что может чувствовать человек, получивший свой приговор? Боль, отчаяние? А может в конце приходит принятие? Вероятно, именно это случилось тогда со мной.

Я приняла ситуацию, пуская свое тело в бурное течение, слабо держась на поверхности.

Сопли, слюни и какахи.

Мне казалось, я была в шаге от того, чтобы захлебнуться собственной болью или утонуть в озере из слез. Совсем как Алиса. Только она в конечном итоге выгребла. А я совсем не выгребаю.

Глава 22

НИКА

Все последующие дни я ходила как в воду опущенная. От Миши мое состояние, конечно, не ускользнуло, но я успешно сваливала свое дурное настроение на стресс, связанный с сессией.

Он, конечно, злился, не понимал. Мы стали часто ссориться, а я со счета сбилась сколько раз собиралась сказать правду, и каждый раз, казалось бы решившись, давала заднюю, страшась того, что последует за моим признанием. Корила себя за трусость, за глупость собственную, за недоверие к человеку, которого любила так, что больно было.

До последнего надеясь, что это какая-то ошибка, я даже к врачу сходила, но милая женщина лет сорока пяти моих надежд не оправдала. Семь с половиной недель. Вот так.