— Сколько народу не пережило? — угрюмо поинтересовался вуленит.

— Понятия не имею.

Однако за выражением лица Форман не уследил, на мгновение, всего на одно мгновение перед ответом его щека дернулась, и Феликс потребовал:

— Не ври.

— Но…

— Они обратились ко мне не просто так, они уже пытались убить Помпилио, и я хочу знать, чем все закончилось? Ну!

— Помпилио был зван на ужин, а около поместья его ждала засада, — неохотно рассказал Форман. — Как ты уже понял, ничего не получилось.

— Сколько народу полегло?

— Тридцать. А гребаные менсалийцы отказались драться. Увидели, что Помпилио впал в бешенство, и рванули прочь.

Гребаные менсалийцы оказались не такими уж и дурнями. Состязаться с разъяренным бамбадао — занятие не для всех, тут нужны твердые суицидальные наклонности.

— Почему он впал в бешенство?

— Его тетку убили и всех адигенов, кто собрался на ужин.

— Понятно… — Вебер покачал головой. — Кажется, я продешевил.

— Ты знал, что придется драться с бамбадао.

— Но я не знал, что его крепко разозлили. — Феликс вновь побарабанил по столешнице: — Сколько человек пойдет во дворец?

— Понятия не имею, — пожал плечами Форман. — Но не думаю, что меньше сорока.

— Менсалийцы будут?

— Вряд ли, — ответил Форман и пояснил: — Наследников должны арестовать загратийцы, то есть — народные дружинники. Иначе получится не революция, а оккупация какая-то.

— Политика?

— Она самая.

— То есть менсалийцы останутся снаружи?

— А почему ты спрашиваешь? — насторожился Форман.

— Потому что мне предстоит драться со взбешенным бамбадао, — угрюмо ответил Вебер. — И я должен знать, на кого могу рассчитывать.

* * *Чужой дом. Чужие вещи. И мир… Когда-то родной, а теперь… А теперь пугающий. Непонятный.

Еще чуть-чуть, и Заграта тоже станет чужой. Как дом и вещи в нем. Как всё вокруг.

Еще чуть-чуть, и Заграта останется в прошлом, превратится в продолжение бессмысленной светской фразы: «Я выросла на…» Превратится в слово.

«Я — адигена, а значит, мир неважен. — Лилиан грустно улыбнулась. — Неважен…»

Ложь.

Знаменитая поговорка говорит не о земле, которую привыкли считать своей, а о самих адигенах. Она говорит о том, что ты останешься самим собой где угодно, что всегда будешь первым. Это поговорка тех, кто ищет, кто идет. А для тех, кто вынужден бросать свой мир, она всего лишь утешение. Очень слабое утешение, потому что для настоящего адигена, не ищущего, но пустившего корни, прикипевшего к своей земле и вложившего в нее душу, мир очень важен. И мир, и мир.

«Теперь моим домом станет Каата. Мощная и спокойная Каата, которую никогда не затрясет, как Заграту».

Никогда.

Лилиан посмотрела на зашторенные окна. И яростно вздохнула, вспомнив увиденную час назад толпу. И сжала кулачки.