Я могу соскучиться по тебе?

В груди от его слов все наполняется чем-то болезненно-невыносимым, и я не могу нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Тебе виднее.

Специально давлю. Потому, что невыносимо тяжело наблюдать за его этим… Нет в моем лексиконе такого слова!

Мне хочется продавить, чтобы он озвучил ЭТО.

Нам обоим стало бы легче. Быть может больнее, но гораздо легче.

Почему он молчит?

Что ты хочешь сказать мне? — ловлю его взгляд в зеркале.

Смотрит в лобовое, кусая изнутри губы.

— Ты хочешь разорвать отношения? — первое, что приходит в голову при ассоциации с исходящими от него чувствами.

Я не чувствую, что он прямо «хочет», но, возможно, есть какая-то причина. И именно это вызывает такое его состояние.

Он переводит на меня взгляд и медленно качает головой.

Выдыхаю — не это! Остальное должно быть решаемо.

В порыве забираюсь к нему на колени, захватываю ладонями его лицо и впиваюсь в губы глубоким поцелуем. Тут же срывается в ответ, несдержанно, требовательно, заставляя меня просто улетать от ощущений. Я обожаю его вкус — мята, дым и еще что-то неописуемое и только его. Но сейчас еще и металлический привкус — кровь…

Притормаживаю и ласкаясь о его лицо своим, заглядываю в глаза.

Уже гораздо лучше, — оцениваю я их выражение и тот факт, что он не отводит их.

— Поехали, пообедаем? — улыбаюсь ему.

Сдержанно улыбнувшись, кивает в ответ.

Садясь на свое место, стягиваю с панели книжку «Чужак в чужой стране». Я люблю эту книгу."

"— Мессия всегда обречен, — комментирую я. — Это один из социальных механизмов самосохранения — всё новое и потенциально опасное должно быть уничтожено, а только потом осмыслено.

— Толпа — животное.

Инстинкт самосохранения преобладает над познанием. Новое пугает…

— Новое… Я чувствую скорее возбуждение… и страх… но страх тоже дико возбуждает! — анализирую себя я. — А тебя пугает?

— Хотел бы я сказать, что нет, но, видимо, я ближе к животным, чем ты.

— Что пугает тебя?

— ТЫ меня пугаешь, — улыбнувшись, пытается перевести он все в шутку. — Ты мой личный мессия.

— Убьешь меня?

Оставляя без ответа мой вопрос, Олег выжимает газ, и мы трогаемся.

Время идет медленно. Мы не разговариваем уже часа три. И каждая минута, словно песчинка песочных часов, падает вниз, придавливая нас своей тяжестью.

Мы делаем что угодно — обедаем, гуляем, едем по каким-то делам… Тишина

Мои голосовые связки парализованы под давлением исходящих из него тяжелых чувств. Не могу говорить даже при всем желании. И он тоже не пытается.

По его блуждающему рассеянному взгляду давно понятно, что внутри него идут какие-то монологи, диалоги… Хочет что-то сказать?

Я больше не тороплю. Просто терплю то, как я себя чувствую сейчас рядом с ним. И мне уже плохо.