Без мысли, без чувства стояла я у окна, глядя на улицу и слушая, как за стеной у Марии Петровны маятник ходит туда и назад, равнодушно отбивая секунды. Еще одной больше, с тех пор как она умерла!

Еще одной!

Мы почти не расставались — как же вышло, что она даже не простилась со мной? Часы захрипели, собрались бить, но раздумали, и маятник — тик-так — снова стал отбивать секунды. Почти не расставались, вот в чем дело! Все было обыкновенным, незаметным, привычным, — вот почему я не замечала, не ценила, как нежно мама любила меня…"

"Андрей пришел, когда я колола дрова под лестницей (нужно было затопить буржуйку, вымыть пол, постирать — прежде все это делала мама), и, не сказав ни слова, отнял у меня топор.

Он наколол и натаскал так много маленьких аккуратных поленьев, что их некуда было девать и пришлось сложить под кроватью. Каждый раз, когда он приносил вязанку, мы недолго разговаривали — и он опять уходил. В первый раз он сказал:

— Неприятный шум из-за этой женитьбы. Ты знаешь, о ком я говорю?

— О Глафире Сергеевне и Мите.

— Да. Причем я совершенно согласен с тобой.

Она только кажется сложной.

Он подумал и сказал, что был бы очень рад, если бы они уехали поскорее.

— В конце концов доказано, что любовь — это состояние, зависящее от прилива крови к продолговатому мозгу, — серьезно объяснил он. — И мне, например, не ясно, почему из-за этого факта, имеющего место в организме моего старшего брата, весь дом должен переворачиваться вверх ногами.

«Вверх ногами», по его мнению, перевернулась Агния Петровна, которая плачет и жалуется, что еще не слышала от Глашеньки ни одного умного слова.

Тем не менее она продала серьги, чтобы купить молодым шесть простынь из ярославского полотна и кружевную накидку. Но Глашенька только сделала вид, что она довольна, а Митя откровенно сказал, что «это мещанство».

Андрей нарочно рассказывал о «молодых» — наверно, хотел, чтобы я хоть ненадолго забыла о маме.

— Между прочим, это ерунда, что Глашенька не знала о заседании педсовета, на котором ее провалили, — продолжал он. — Прекрасно знала. Сама говорила Митьке, я слышал…

Он искоса посмотрел на меня — должно быть, думал, что я буду поражена.

А мне стало горько и смешно, что еще так недавно эта глупая история волновала меня. «Да, она сложная и страшная, — подумалось мне о Глашеньке. — И я была жалкой девчонкой, когда, дрожа, разговаривала с нею в передней. Какое счастье, что они уезжают и я навеки забуду о них».

Второй раз он спросил, думала ли я о нашем последнем разговоре.

— Я хочу сказать, — он немного покраснел, — что тебе стало бы легче, если бы ты иногда вспоминала, что согласилась со мной.