— Что с тобой? Ты больна? Что случилось?

Я сказала только два слова — и это были две черты, крест-накрест перечеркнувшие все, что могло произойти между нами.

Он ничем не мог мне помочь, хотя бы потому, что уже получил назначение и через несколько дней должен был отправиться на Северный флот. Но мне помогло уже то, что в эти дни он оказался рядом со мной. Мы вместе ходили к Малышеву, вместе перебирали бумаги Андрея, пытаясь найти среди них объяснение, хотя бы самое отдаленное, тому, что случилось, — и Володя держался по-товарищески просто, с прямотой, в которой я одна могла угадать безнадежность.

Из дневника Дмитрия Львова

14 января.

…Накануне отъезда Лиза достала Handbuch по чуме, и я читал его всю дорогу. Время от времени это занятие чередовалось с чтением «Войны и мира». Диспозиция генерала Вейротера с его «первая колонна марширует… Вторая колонна марширует…». Она помогла ему, как помог нам сей Handbuch, когда мы принялись за дело.

19 января.

Дома ворчишь, ругаешься, даже плюешься, в лучшем случае работаешь машинально, видя лишь небольшую частицу огромной и в общем необыкновенно человечной системы нашего здравоохранения. Издалека, в чужой стране, где сталкиваешься с чудовищными пережитками, которым нечего противопоставить, видишь целое и понимаешь, что значит работать среди людей, выросших в сознании общих интересов.

21 января.

Причина вспышки все-таки остается неясной. Миграция мышей-полевок из чумного очага? Случай, о котором сообщил мне врач из погранохраны, по-моему, не имеет отношения к чуме. Карантин был наложен для успокоения начальства.

14 марта.

Ни одного нового случая за полтора месяца. Стало быть, вскоре можно будет снять карантин и убираться отсюда восвояси. Пора.

19 марта.

Все хорошо. Завтра собираюсь с Лизой в город — посмотреть базар, который, говорят, не уступает столичному.

20 марта.

Лабиринт полутемных коридоров. Шум оглушительный, непрерывный, от которого сразу начинает болеть голова. Стучат медники, делающие подносы, котлы, кувшины из толстых листов красной меди, визжат подпилки оружейников, шипит расплавленная бронза, сопят кузнечные мехи, монотонно гудят струны лучков, на которых работают шерстобиты. Пыль, дым, чад, отвратительный тошнотворный запах бараньего жира. И вдруг — лабиринт раскидывается веером душистых фруктовых лавок. Прохладный полумрак, запах пряностей, тишина — впрочем, относительная, потому что продавцы, увидев нас, оглушительно закричали, расхваливая свои товары.

3 апреля.

Я знал, что к нам привыкли в здешних местах, может быть, даже полюбили, хотя за традиционной высокопарностью подчас трудно было разглядеть искреннее чувство.