От него-то и пошел шум, столь несвойственный нашему тихому «ученому» дому.

Словом, жизнь усложнилась, и только один человек чувствовал себя в этой суете превосходно. Это был мой отец. Недаром же он утверждал, что в литературе он «доброволец-фанатик».

Отец блаженствовал. Бог весть что пришло ему в голову, но он, по-видимому, решил, что журналисты приходят к нам с единственной целью — почтить своим присутствием его, Петра Николаевича, незаурядное дарование. Правда, едва он вынимал откуда-то из сундучка свои рассказы — те самые, которые еще в Лопахине он писал по четыре-пять в сутки, как наши гости скисали.

«По-видимому, просто не любят читать», — высказал он однажды очень вероятное предположение.

Впрочем, многие свои рассказы отец знал наизусть, так что ему удавалось время от времени познакомить с ними наших новых знакомых. «Прибытие интервентов на станцию Михаил Чесноков», — вдруг начинал он торопливо, очевидно побаиваясь, что его перебьют. — «Американские матросы гуляли в поселке Сурожевка, и один говорит: „Кто меня тронет, то мы не оставим камня на камне, а наша эскадра разобьет Владивосток“.

И тогда один наш встает: „Эскадра, пли!“ — и бьет его в левую щеку. Тот падает, а он опять: „Эскадра, пли!“ — и в правую щеку. Откачали с потерями, но вскоре выздоровел и заключил брачный контракт с русской девицей на три месяца по сто шестьдесят долларов в месяц. Вот тебе и „Эскадра, пли!“»

Отец даже потолстел, так что красный носик совершенно скрылся меж пухлых щек. Седые усы, которые он мыл синькой — я случайно разгадала этот невинный секрет, — распушились и выглядели очень солидно на кругленьком, слегка надутом лице. Он и в самом деле стал похож на кого-то из классиков — Гурий утверждал, что на Григоровича, что для полного сходства хорошо бы еще отрастить бакенбарды.

Андрей уехал, как всегда, неожиданно, не успев даже проститься со мной. На этот раз он уехал не в Сталинград, а на Первый Украинский, и ненадолго — так, по крайней мере, сказал ему Малышев. Мы простились, но он не сразу повесил трубку, а немного помолчал, точно ожидая, что я скажу еще что-нибудь. Потом повторил ласково: «До свиданья». Я ответила: «Счастливого пути» — и занялась концентрацией крустозина в крови одного из моей «шестерки».

Главный арбитр

— …Что касается сравнительных данных по концентрации русского и английского препарата в крови…

За длинными, в виде буквы «Т», покрытыми зеленым сукном столами сидят ученые мужи, прославившиеся своими (или чужими) трудами, носящие высокие (и не очень высокие) звания. Представители Наркомздрава, представители ВОКСа, представители прессы. Коломнин — в своем парадном черном костюме, горбящийся, довольный и усталый. Виктор, все еще молодой, Катя Димант, Ракита.