Да что там Лямин, знаешь, какие крутые ребятки ломались при виде Жени! Теперь все понятно?

– Все!

– А я, честно говоря, думаю, ну почему Гребнев не унюхал запах цианида? Отчего не насторожился?

– У него был жуткий насморк, – вспомнила я, – без конца хлюпал носом!

– Ага, – кивнул Родион, – теперь остается только одна проблема: что готовить на праздничный стол по поводу Нюшиного освобождения.

– Здорово ты, наверное, Аню любишь!

Родион отложил яблоко.

– Может, и люблю, сам не знаю, только это за ботиночки.

– Не понимаю…

– Нюша ко мне на зону исправно ездила, хотя могла и не стараться, штампа в паспорте нет. В лагере ее в очереди выкликали знаешь как? Сожительница осужденного Громова! Но она каждый месяц являлась на свиданку сначала с пузом, потом с Иришкой, ни разу не пропустила. Один раз приехала в декабре, передачку привезла под Новый год. Отец мой уже к тому времени был покойник, а матушка – инвалид, только от Нюши можно было продуктов ждать. А на зоне у кого чай и табак – тот и пахан. Навезла она всего, где только достала, и дали нам свиданку без стекла, в комнате. Гляжу, а у нее ботиночки до дыр выношенные, холодные, не по сезону, на сапоги денег нет! Сидит, носом дергает. На себя средств пожалела, а мне…

Он махнул рукой и добавил:

– Так вот – за ботиночки! Понимаешь?

Я кивнула. Да, это я понимаю.

Эпилог

Анну, естественно, отпустили. Ириша доучивалась в школе и сдавала экзамены. Нюша занималась квартирой, дарственная обратного хода не имеет, но сидящий под следствием Борис Львович безропотно подписал все необходимые для продажи бумаги.

На нас пролился дождь подарков. Мне, несмотря на сопротивление, преподнесли норковую шубку. Лизавету завалили горами барахла и тоннами косметики, Кирюшка получил видик, музыкальный центр, ноутбук и роликовые коньки, при виде которых у меня чуть не приключился инфаркт. Впрочем, в Филатовской больнице мы уже были как родные… Кроме того, Аня дала детям еще по сто долларов, как она выразилась – «на чипсы». Апофеоз всему – три пятидесятикилограммовых мешка самого дорогого собачьего корма и несколько ящиков кошачьих консервов. Наши звери теперь обеспечены едой на год вперед.

Ясным майским вечером я лежала на диване, мирно читая новый роман обожаемой мной Поляковой. Легкий скрип привлек мое внимание, я подняла голову. Через открытую балконную дверь в комнату вступил кенгуру. Как ни в чем не бывало он запрыгал по ковру.

– Лиза, Кирюшка, Ира! – взвизгнула я, забиваясь с головой под плед. – Помогите, глюк атакует!

Дети влетели в спальню.

– Абзац, – выдохнула Ириша, – а я думала, у Лампудель крыша съехала!

– Она живая! – зашлась от восторга Лизавета. – Ой, какая дусенька!

– Он, – поправил Кирка, – кенгуру – мужчина.