– Бессовестный, – проворчала Гиацинта.

– Кстати, – сказал Колин, оглядываясь по сторонам. – Что случилось с Элоизой?

– Думаю, она скоро вернется, – пробормотала Гиацинта.

Колин кивнул, не слишком заинтересованный.

– Мама, – сказал он, обращаясь к Вайолет, – как ты себя чувствуешь?

– Ты рассылаешь по всему городу загадочные записки, – отозвалась Вайолет, – и еще спрашиваешь, как я себя чувствую?

Он улыбнулся:

– Да.

Вайолет погрозила ему пальцем, не удержавшись от жеста, совершенно неприемлемого, по ее собственному убеждению, на публике.

– О нет, Колин Бриджертон. Так просто ты не отвертишься. Я твоя мать. Не забывай об этом!

– Я бы никогда не посмел, – пробормотал Колин.

– И не надейся, что сможешь танцевать вокруг да около, отвлекая меня красивыми фразами и очаровательными улыбками.

– Ты находишь мою улыбку очаровательной?

– Колин!

– Между прочим, – сказал он, – ты сделала очень ценное замечание.

Вайолет растерянно моргнула.

– Я?

– Да, насчет танцев. – Колин слегка склонил голову набок, прислушиваясь. – Кажется, они начинаются.

– Я ничего не слышу, – сказала Гиацинта.

– Нет? Жаль. – Он схватил Пенелопу за руку. – Пойдем, жена. Думаю, это наш танец.

– Но никто не танцует, – упорствовала Гиацинта.

Колин одарил ее самодовольной улыбкой.

– Это поправимо.

Не дав ей шанса возразить, он схватил Пенелопу за руку и потащил за собой сквозь толпу.

– Ты вроде бы хотел танцевать, – вымолвила она, запыхавшись, когда они миновали небольшой оркестр, члены которого настраивали инструменты.

– Нет, просто сбежать, – объяснил Колин, проскользнув через боковую дверь и увлекая ее за собой.

Они поднялись по узкой лестнице и оказались в небольшой гостиной, освещенной только мерцанием фонарей, горевших за окнами.

– Где мы? – спросила Пенелопа, оглядываясь по сторонам;. Колин пожал плечами:

– Не знаю. Это место ничем не хуже любого другого.

– Ты собираешься рассказать, что происходит?

– Нет, вначале я тебя поцелую.

И прежде чем Пенелопа успела отреагировать на это заявление (не то чтобы она собиралась протестовать!), он приник к ней в поцелуе, который был жадным, нетерпеливым и нежным одновременно.

– Колин! – выдохнула она, когда он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание.

– Не сейчас. – Он заглушил ее слабые протесты, снова приникнув к ее губам.

Поцелуй поглотил ее целиком, с головы до ног, от его зубов, нежно покусывающих ее губы, до его рук, скользивших по ее спине. Это был поцелуй, от которого слабели колени, и казалось естественным позволить ему увлечь ее на софу и позволить делать с ней все, что он пожелает, пусть даже в нескольких ярдах от них находится пять сотен представителей высшего света…

– Колин! – воскликнула Пенелопа, когда ей удалось оторваться от его губ.