Ни на шаг сдвинуться не мог – уж такая славная компания для разглядывания! Такие выразительные энергичные фигуры, столько жизни в каждой, столько задорной радости. А ещё он отлипнуть не мог от этого многолюдного общества потому, что разом припомнил свой личный рождественский вертеп – бесконечное количество фигур и лиц, живых и усопших, святых и не очень, трезвых и не слишком. Советских, советских людей его ленинградской юности…"

"А глядя на Мадонну, припомнил, как Катя кормила новорождённого Мишку тяжёлой сияющей грудью. Грудь её сияла, а опущенное к сыну лицо пребывало в голубоватой евангельской тени от прикрытой шторы.

Жизнь проходила, проходила, неслась, будто куда опаздывала. Вертеп человеческий возобновлялся и длился, не застывая ни на миг.

– Гуре-евич! – пропела Катя, потеряв с ним всякое терпение, – ты меня чего сюда приволок? Смотреть, как ты нюни распускаешь? Ну что, ну что-о-о на сей раз! Ну здесь-то чего ты нашёл оплакать, а?!

– Ничего, Катя, – сказал он, пожимая плечами, и отворачиваясь, и отирая глаза большим пальцем. – Что за бред, с чего ты взяла?! Пошли давай к Эдит Пиаф!

…Нет, нет, я не жалею ни о чём!

День свиньи

Случались и очень дальние выезды.

Приходилось бригаде Гуревича колесить по окраинам Ленинграда, по сельской местности: совхозам, посёлкам и деревням.

Однажды вечером – их бригада только заступила на ночное дежурство – вызвали в совхоз за Рыбацким. Председатель там перепил накануне, какие-то выгодные договора обмывал, а после не притормозил да ещё поддал, ну и куролесил весь день. Сердце прихватило, давление поднялось… Короче, был это вызов из блатных, когда посылают не зелёного салагу-доктора с неотложкой, а бригаду: чтоб и ЭКГ на месте, и пролечить с уважением, и госпитализировать, если потребуется.

Да и носилки чтоб не престарелые родственники тащили, а бугаи-санитары, или, вот, Гуревич с фельдшером Леней.

Приехали они, надо сказать, вовремя: председатель, мощный грузный мужик, уже синий был. Говорили – умница, толковый хозяйственник. Так ведь эта наша отечественная беда в ногу идёт с любым умом и талантом. Всю ночь они возились с мычащей бессознательной тушей: капельница, мочегонное, глюкоза, витамины, седативные препараты… весь, что называется, прейскурант, – пока туша не стала медленно превращаться в человека.

Гуревич думал – придётся здесь навеки поселиться, думал, что в ближайшие два дня не увидит ни Кати, ни Мишки, который за полтора месяца своей жизни успел стать абсолютным центром вселенной доктора Гуревича. Но всё же часам к пяти утра мужик посветлел, ушла зеленоватая муть из глаз, вернулась мимика, стал он реплики разумные подавать – в общем, постепенно приходил в сознание.