Какой-то старый-старый фильм? Кажется, по рассказу… О’ Генри? Точно! Там гениально играют Плятт и…

Маленькая, тощая, устремлённая внаклон, наступательная, всклокоченная, в распахивающемся халате, под которым у неё была мужская майка и пижамные, явно большие ей стариковские штаны, – она почти кричала, тыча в Гуревича сухим горбатым пальцем; она обвиняла, грозно квохча:

– Только мы! Только МЕРЕЦ несёт этому косному, увязшему в ханжестве обществу свет современности! Права женщин и меньшинств! Права арабов на оккупированных территориях! Тотальная либерализация, право на аборт… Что ты улыбаешься?

– Я машинально, извини.

– Нет, ты сознательно и мерзко улыбался. Ты просто расист!

– Я?! Расист?! – Гуревич растерянно уставился на больную. Рука со шприцем стала уставать на отлёте.

– Расист и женофоб! Я уверена! Вы, русские, все – расисты и женофобы. И не стремитесь к открытому либеральному обществу. Вот потому и голосуете за ЛИКУД. Знаешь, кто голосует за ЛИКУД? Бабуины!

– Бабуины… э-э… в смысле – обезьяны?

– Конечно! Бабуины, вон, кто на рынке торгует помидорами и огурцами. Полный рынок бабуинов. Вся эта восточная шваль с их оглушительными воплями «шекель, шекель!»… И потому все лидеры правых – от Бегина до Шамира – первым делом бегут на рынок: фотографироваться с бабуинами. Вот их электорат! Мы же пытаемся вытащить общество из средневекового мракобесия, повернуть к ценностям западного мира… заставить признать…

Гуревич достал из чемоданчика салфетку, аккуратно расстелил её на столике, заваленном всяким барахлом, вроде ссохшихся и окаменелых носовых платков, положил шприц.

– Постой-ка… – проговорил он, – давай уточним: мы – расисты, а на рынке торгуют бабуины. Обезьяны, то есть. Все они обезьяны, не люди. Так?

– Не лови меня на слове! – завопила она. – Вот он, гнусный полемический приём правых!

И продолжала вопить уже просто от боли: согнулась дугой, схватилась за спинку кресла, пытаясь удержать равновесие. Душераздирающе скрипела!

Гуревич метнулся, обхватил бедную старуху и потащил к дивану.

Опять она лежала лицом в подушку, распластанная и недвижимая.

– Подожди-ка, у меня тут есть тюбик вольтарена! – вспомнил он, обернувшись к саквояжу. – Давай я натру тебе спину.

Честно говоря, тюбик завалялся там случайно – в прошлом месяце самого Гуревича прихватило, он и таскал его, отлучаясь в туалет и втирая в поясницу мазь; болеть было некогда. А вот теперь, надо же, как пригодился.

Задрав на старухе мужскую майку, он плавно и сильно втирал ей мазь в спину и поясницу, разминая дряблые мышцы, находя биологически активные точки и массируя их. Он когда-то интересовался рефлексотерапией. Она кряхтела, вскрикивала, урчала… Старая, мятая, бедная курица.