– Или пусть меня? Или в кладовке тесно?»

Однажды ночью она обняла его, прижалась грудью, животом к его спине и хриплым шёпотом сказала:

– Давай перейдём границу!

Он молчал, чувствуя, что вступает под своды страшного сна с каким-то новым леденящим сюжетом, одолеть который у него просто не будет сил. Кое-что уже знал из писем сокурсников и сослуживцев, перелетевших в Зазеркалье: там надо сдавать сложнейший аттестационный экзамен, да ещё на этом невозможном языке, не похожем ни на какой европейский.

– Сегодня звонила Софа Акчурина, – сдавленно проговорила Катя.

 – Они с Тимой тоже собираются, но в Штаты… Софке сосед, пьяная морда, сказал вчера, что скоро дадут сигнал к наступлению – ракетой из Петропавловки, – и тогда он лично придёт её резать «за унижение»: она недавно заставила его лужу в подъезде подтереть, которую он же и нассал.

Гуревич не отвечал, ему просто нечего было ответить. Тут надо быть членом Пушкинского общества, чтобы в культурном забытьи, поверх этих пьяных слизняков и нассанных луж, читать и читать километры божественных строк нашего – да-да, русского гения.

– Ты меня слышишь или я должна заорать?

Он молчал…

– Сволочь! – выдохнула Катя. – Если бы я, а не ты, была евреем, ты бы сейчас летел за мной и детьми на собственном пердячем пару, умоляя пустить тебя в самолёт! А я бы не пустила…

Это было самым грубым из всего, что Катя сказала ему в жизни. Гуревича так потрясло отчаяние в её словах, что он сдался. Вернее, это он потом так описывал судьбоносный момент сыновьям; потом, лет двадцать спустя. Катя в такие минуты помалкивала: предоставляла мужу достойную сцену.

Уж она-то знала правду. Но не станешь живописать этим насмешливым бугаям, бойцу лётных и бойцу десантных частей одной из лучших армий мира, как в ответ на её грубость папа содрогнулся, крутнулся к ней, обречённо прижался, и…

…ну, в общем…

И поплыла, разгоняясь, карусель, и завертелась центрифуга, и засвистала знакомая многим дурная свистопляска, в вихре которой Катя носилась, билась, металась, выстаивала очереди по разным адресам, конторам и нуждам, внутренне и душевно как-то отдалившись от Гуревича – по техническим, вернее, бытовым, вернее, преддорожным, хотелось ему верить, причинам.

Она записалась на курсы иврита и заполняла там немыслимыми закорюками толстую тетрадь, громко повторяя дома сочетания слогов, напоминавших детскую абракадабру. (Из всех этих слов Гуревич различал только «шалом», потому что в начальной школе у них учился мальчик по имени Игорь Шалом. Почему-то в случае именно этого языка замечательная память Гуревича давала решительный сбой.