Ни утром, когда я уже была под львиной дозой успокоительных, безучастным взглядом таращась в потолок.

Ей не нужно было знать об этой грязи. Я просто уйду, исчезну из её жизни, как будто меня и не было. Вновь уеду из города, поменяю номер телефона. Начну жизнь с чистого листа…

Я пролежала на койке весь день, судорожно продумывая пути отхода. Ежась под тонким больничным одеялом, комкая ткань футболки, что привезла Даша, в районе живота, понимая, что окончательно пересекла чёрту невозврата. Ничего не будет так, как прежде. Никогда.

Пару раз слух улавливал приглашения медсестры на обед и ужин, но пропускала её слова мимо ушей.

Аппетита не было, как и, в целом, желания жить дальше. Апатия, пришедшая после целой ночи, проведённой в истерики, не позволяла предпринимать активных действий.

Вот отлежусь и обязательно убегу. Спрячусь от всего мира и… В такие моменты я очень жалела, что являлась человеком, что был не способен просто взять и зализать свои раны. Я продолжала жалеть себя, жалеть о том, что произошло и о том, что не сделала. Это одновременно и убивали и давало возможность жить дальше. Принять то, что происходит, как должное.

Телефон был давно поставлен на беззвучный, я не хотела ни с кем разговаривать. Казалось, стоит мне открыть рот, как из него раздался лишь крик. Отчаянный, истошный, такой, после которого меня просто не станет…

Фоном прозвучал короткий стук в дверь. Уверенная поступь шагов, шаркающих по плиточному полу. Шорох одежды человека, что садился на стул у моей кровати. И тяжёлый вздох мужчины, которого я совершенно точно не ожидала здесь увидеть.

– Ты пришёл, – не узнать яркий аромат парфюма Андрея казалось для меня невозможным.

Я повернула голову в его сторону, не веря собственным глазам.

Но вспыхнувшая надежда в моём сердце тут же была потушена тем отчуждением, что окутывало мужчину.

Его лицо, застывшей маской, не выражало ничего. Ни ярости, ни злости, ни даже жалости. Он смотрел прямо на меня, своими холодными глазами сканируя мою явно исхудавшую фигуру.

– Долго собиралась играть в молчанку? – жестко вопросил он, отчего по моему позвоночнику пронеслась стая холодных мурашек.

Я закусила губу, чувствуя себя виноватой. Сказать ему правду было сродни пытке.

– Пожалуйста, уходи, – взмолилась, чувствуя, что действие успокоительных приглушается.

– Я не могу сейчас об этом говорить.

– Надо же! Знаешь, я не удивлён. Чего стоило ожидать от такой… – он плевал. Каждым словом плевал мне в самую душу.

Но что самое отвратительное — он не спросил главного. Ни слова о нашем ребенке… Возможно, потому что мы оба знали правду. И виноваты были тоже — вместе.

– Даша приходила, – стоило мне начать говорить, как Андрей напрягся. – Я ничего ей не рассказала. Пока что, – равнодушно произнесла.