– А с Мультиком ты погулял? – спросила она, присаживаясь в постели и забавно сморщила носик, когда пёс приступил к облизыванию ее лица.

– Погулял. И покормил его.

– И он останется дома один?

– А куда мы его денем? Посидит один. Ничего с ним не случится. Корма побольше насыплем, туалет я ему устроил.

– Ладно, – шепнула Катя немного разочарованно и с жалостью посмотрела на пса. – Я тебе игрушки оставлю, чтобы не скучал.

Не хватало мне проблем, так еще и пёс упал на шею, чтобы камнем придавить мне к реальности ежедневного существования, в котором теперь нужно больше места уделять заботам не только о дочери, но теперь еще и о нем.

– А бабушка за мной не приедет? – спросила Катя, доплетая косу перед зеркалом в прихожей.

– Бабушка? – нахмурился я, ища на полках комода хоть какие-то туфли или ботинки, потому что мои зимние обоссали псы.

Бабушка, черт! Прошло всего два дня выходных, которые длились как год и я совсем забыл, её слова о том, что она не нанималась носиться с нами или что-то около того…

– У бабушки полно дел, – ответил расплывчато и вынул из обувной коробки туфли, которые надевал только для примерки еще года два назад.

Они летние, но искать и выбирать что-то другое, уже нет времени. Либо в них, либо в изрядно истасканных кроссовках.

Вряд ли я замерзну во время перебежек от машины в универ и обратно.

– А как я в школу попаду? – насупилась дочка и внезапно расцвела. – Сама? Пап, можно я сама до школы дойду? Тут же совсем близко.

– Если ты уверена в том, что справишься сама, то можешь попробовать, – расшнуровал туфли и втиснулся в один из них. Вроде, неплохо. С ноги не сваливается. – Только позвони мне или напиши, как доберешься. И когда со школы домой вернешься, тоже напиши или позвони.

– И со школы самой можно? – с восторгом в тонком голосе вопросила Катя.

– Можно, – кивнул и надел второй туфель, зашнуровав как придется. – Я всё равно не успею забрать тебя со школы, так что придется тебе проявить самостоятельность. Справишься?

– Я же раньше ходила одна. Мама разрешала.

Раньше… Мама…

К горлу подкатила горечь воспоминаний, которые отразились и в светлых глазах дочери. Момент молчания между нами был похож на вечность. Мы помнили о ней круглосуточно, просто вслух не позволяли себе этого произносить.

Слишком горько и непонятно, как после болезненного упоминания строить диалог, в какую сторону его можно увести.

– Мы опаздываем, – прочистил горло и внутренний тумблер в нас обоих переключился на действительность.

Проще – не переводить разговор в другое русло, а сделать вид, что его не было вовсе.

– Доброе утро, Павел Романович, – не отрывая взгляд от газеты, бросила мне тётка на проходной университета.

– Доброе, – буркнул ей, толкнул бедром турникет и запрятал пропуск в карман пальто.