Когда Томас заставал отца в чьем-нибудь обществе, он сразу уходил. Он смотрел долго, только когда отец был один. Раньше Роланд редко оставался один, даже в своей «берлоге» — всегда находилось какое-нибудь срочное дело и проситель, которого нужно было выслушать.

Но эти времена ушли вместе с властью и здоровьем. Теперь Роланд с тоской вспоминал, как жаловался Саше или Флеггу: «Когда же они оставят меня в покое?» Теперь, когда это случилось, он жалел о них.

Томас жалел отца потому, что люди редко хорошо выглядят, когда они одни. В обществе они всегда носят маски.

А что под ними? Какой-нибудь жуткий монстр, от которого все убежали бы с воплями? Бывает и так, но обычно там не скрывается ничего плохого. Обычно то, что мы прячем под маской, может вызвать у людей смех, или отвращение, или и то и другое вместе.

Томас увидел, что его отец, которого он любил и боялся и который казался ему величайшим человеком в мире, в одиночестве становится другим. Он мог ковырять в носу, вытаскивать оттуда засохшие зеленые сопли и рассматривать их на свет с мрачной сосредоточенностью, как ювелир — редкий камень. Он вытирал их о свое кресло, а некоторые, как это ни жаль, даже съедал с тем же сосредоточенным выражением на лице.

Питер приносил ему вечером бокал вина, но, когда Питер уходил, он выпивал огромное количество пива (много позже Томас понял, что отец не хотел, чтобы Питер это видел) и после этого мочился в камин.

Он говорил сам с собой. Иногда он бродил по комнате, спотыкаясь и разговаривая то ли с собой, то ли с головами зверей.

«Я помню, как мы тебя взяли, Бонси, — обращался он к лосиной голове (зачем-то он наградил каждый из своих трофеев именами).

 — Со мной тогда были Билл Сквоттингс и тот парень с бородавкой на роже. Помню, ты побежал через лес, и Билл промазал, и парень с бородавкой промазал, и я тоже…»

И он демонстрировал, как он промазал, поднимая ногу и пуская ветры, и размахивал руками, и смеялся стариковским, кашляющим смехом."

"Тогда Томас закрывал панели и проскальзывал назад в коридор с виноватой усмешкой мальчика, который ест незрелые яблоки, хотя знает, что его от них будет тошнить.

Это отец, которого он так любил и уважал?

Это был старик, который пускал ветры и ел собственные сопли.

Это король, которого верные подданные называли Роланд Добрый?

Он мочился в камин, поднимая клубы вонючего пара.

Этот человек разбил его сердце, не оценив сделанную им лодку?

Он говорил с чучелами на стенах, называя их глупыми кличками вроде Бонси, Рогач или Волосатая Рожа.

«Мне больше нет до тебя дела, — думал Томас, оглядывая в зеркало коридор и пробираясь потом в свою комнату. — Ты просто глупый старик, и мне плевать на тебя. Плевать, слышишь?» Но Томасу было до него дело.