Мы сидим во дворе дома, я качаюсь в висящем кресле, Валя, как и положено литературной рабыне, у столика с ноутбуком.

Лето на дворе, жарища, но нам в тени хорошо. Так хорошо, что я раздумываю, может, бассейн тут сделать?

Буду писать и смотреть, как Драконяша голенькая плещется в голубой воде… Кайф…

— Как это че такого? — со слезами на глазах спрашивает Драконяша, — зачем ты его убил?

— Он тебе не нравился, — удивленно пожимаю я плечами, — он Беляну мучил, ты сама говорила…

— Да мало ли, что я говорила? Он… У них ребенок, а ты его… Ты… Злой!

Она вскакивает и бежит в дом.

А я остаюсь сидеть и наблюдать, как длинный хвост светлых волос колотит по лопаткам.

И удивляться такой реакции.

— Бля… Сама же говорила, не нравится… Насильник… Зверь… А тут… Вот и пойми этих баб. Да, пискля?

Жорик, который при звуках нашей беседы, поднимает голову от моих коленей, сонно лупает глазами-пуговицами вслед хозяйке, потом сладко зевает и укладывается обратно.

Я машинально треплю его по ушастой лысой башке:

— Вот и я так думаю… Нихера не понятно…

Глава 31

— Это, блять, что?

Ой…

Я быстренько сохраняю уже отредактированные материалы, подрываюсь от ноута и несусь в сторону двора под все усиливающуюся ругань Бура.

Ему вторит заливистый лай Жорика и еще один… лай. Тоже щенячий. но с отчетливыми басовитыми нотками будущего серьезного зверюги.

Вот, судя по всему, по поводу этого второго лая и возмущается Антон.

— Ах, ты сучара! Кусаться? Да я тебя, тварь…

Ох… Бегом! Бегом! Чего же он так не вовремя-то?

Должен был от издателя приехать через час только!

И в хорошем настроении, там же, вроде как, деньги пообещали.

Лай все громче, мат все забористей, я — все быстрей!"

"В итоге, когда выбегаю на улицу, пару мгновений не могу даже слова вымолвить, сердце из груди в горло уходит! И там встает, намертво запирая воздух!

Пока пытаюсь вместо хрипов выдать хоть какой-то контент, ситуация становится катастрофической: Антон замахивается стулом на Лелика, Лелик, оскалясь пусть и молочными еще, но вполне убойными зубами, прижимается к земле, показывая, что первые два месяца своей жизни не в чистых домах провел, а на помойке, и за себя бороться умеет.

И вокруг этой жуткой картины маслом скачет темной водородной каплей Жорик, заливисто высказывая свое бесценное мнение.

— Сто-о-о… Ой! — слово у меня получается странным по звучанию: начало хриплое, словно у зомби, а финал звонкий, как свирелька.

Звучит нелепо настолько, что вся экспозиция мужчин тормозится и безмолвно пялится на меня.

Ну… Какой бы ни был голос, а эффект удачный от него.

Я прокашливаюсь многозначительно, а затем, пока все удивляются и хлопают ресницами, торопливо навожу порядок:

— Милый, поставь стульчик, он сломается.