Супруга Владимира была ему под стать, поэтесса, чьи стихи никто не собирался печатать. Люсенька писала такие вирши, что редкие люди могли их оценить лишь после трех бутылок: «Мармеладно-черное небо гвоздем воткнулось в мой левый глаз, если б душа вернулась, то мне никто не указ…» Ну и так далее. Всякий нормальный человек реагировал однозначно. Ну при чем тут мармелад? Да и бывает ли он черным? Поэтому Люсе нечего было и мечтать о том, чтобы выпустить книжку, соответственно, она не могла вступить в Союз писателей, а опубликовать свои произведения не получалось, потому что поэтесса не числилась ни в одном объединении литераторов.

Вот такой замкнутый круг, из которого не было выхода. Хорошо хоть Володе в конце концов дали крохотную квартирку, и Трошевы съехали из коммуналки.

Якунины как могли помогали Трошевым. Марфа пыталась объяснить Люсе, что нужно написать цикл стихов про партию, Ленина и комсомол.

– Выпусти два сборника, вступи в Союз, а потом кропай что хочешь, – поучала она подругу.

Но Люсенька не умела прогибаться и предпочла мести на пару с супругом улицы.

Дети у Якуниных и Трошевых родились почти одновременно: Сережа и Настя.

И Леонардо поступил с сыном так же, как с ним Иван. С младых ногтей он начал убеждать Сережу в том, что ему быть художником. Казалось, Леонардо, которого отец насильно сделал живописцем, должен был разрешить своему ребенку самостоятельно выбрать жизненный путь. В подростковом возрасте сам Леонардо пытался бунтовать. Вообще говоря, ему хотелось шить, мальчик с огромным удовольствием кроил, а потом мастерил для кукол одежду. Но тогда такой профессии, как модельер, не знали. В СССР существовали только портные, и Иван, перепугавшись, что сын станет закройщиком, моментально выбросил из дома все иголки и нитки вкупе со швейной машинкой.

– Ты художник, – категорично заявил он Леонардо, – ясно? И думать забудь о чем-то другом.

Пришлось сыну покориться. Представьте себе: потом молодой человек напрочь забыл о том, что Иван силой приставил его к мольберту. Более того, он не уставал повторять, что безумно благодарен отцу за то, что тот направил его на нужный путь, не дав совершить опрометчивый выбор. Леонардо не помнил о ночах, проведенных в слезах, и об активном нежелании заниматься живописью.

На каждый свой день рождения он поднимал первый тост за отца.

– Моя жизнь удалась, – говорил художник, – я получил то, что хотел. А все благодаря папе, который со свойственной умным людям прозорливостью сразу понял, куда направить сына.

И Сереже вложили в руку кисть и поставили за мольберт. Леонардо поступил, как в свое время Иван: нанял сыну хорошего педагога, записал в художественную школу и стал готовить его в соответствующий вуз. Одного он не учел – характера мальчика.