— Вы уверены? — ублюдок Нолан окидывает меня оценивающим взглядом, хотя я, блять, полностью одет, даже надел чертову кожаную куртку поверх футболки, чтобы скрыть татуировки.

Он бледнеет от моего взгляда, который, должно быть, говорит: «Я разобью тебе лицо прямо здесь и сейчас», а затем снова сосредотачивается на Брэне.

— Да. Ступай.

Нолан бросает на него еще один неуверенный взгляд, после чего кивает и уходит, не издав ни звука, как гребаный гад.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — Брэн огрызается, и, хотя его голос тверд и низок, я упиваюсь тем, что вижу трещины в его самообладании.

Вот так. Сломайся для меня, малыш.

— А что, по-твоему, я делаю? — я шагаю к нему, не в силах сопротивляться его притяжению. — Я пришел к тебе, так как ты не удосужился ответить на мои сообщения или звонки.

— Этого было достаточно. У меня нет ни желания, ни намерения вступать с тобой в контакт. Как я уже говорил тебе ранее. Между нами все кончено.

— А как я тебе говорил. В твоих гребаных снах, — я понижаю голос, становясь с ним лицом к лицу и прижимая к стойке.

Его тепло проникает сквозь мою кожу и растапливает лед, который покрывал меня с тех пор, как он исчез из поля моего зрения.

Блять.

Я скучал по его успокаивающему теплу и этому взгляду в его глазах. Может быть, причина того, что я нахожусь под кайфом дольше обычного, в том, что у меня не было его. Он умеет заземлять меня, тянуть вниз, когда я поднимаюсь.

С тех пор как он появился в моей жизни, я не занимался саморазрушением — за исключением последних нескольких недель.

Раньше мне было все равно, переживу ли я насилие и хаос или нет.

Мысль о том, что я останусь без него, приводит меня в ужас. Смерть пугает меня, потому что она отнимет меня у него.

Я никогда больше не оставлю его. Даже если для этого мне придется поедать таблетки и превращаться в зомби, которого я презираю.

Брэн скрещивает руки на груди, не отступая ни на дюйм, его черты застывают в холодном безразличии, но я не упускаю из виду, как сжимается его челюсть.

— Не можешь принять отказ? Жалко.

— Тогда я жалкий. Кого это, блять, волнует? О, подожди. Тебя.

Он разражается жестоким смехом, который так нехарактерен для него. Он мудак, но никогда не насмехается. Снисходительный, но не злой.

— Если ты думаешь, что был мне небезразличен, то сильно ошибаешься. Это было только физически, помнишь? Например, как ты трахнул меня у дерева и ушел, не оглянувшись, а потом стал угрожать всему будущему моего брата из-за своей бессмысленной гордости.

Мои зубы скрежещут, и мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать, что он мой и должен смириться с этим.