В ближайшие дни ты натянешь их на подрамники, оденешь в приличные — приличные, а не помпезные — рамы и повезешь в Цюрих, к Софии Боборыкиной. Пусть княгиня повесит их в сигарной комнате отеля. Это ознакомительная, объявительная акция… Три великолепных пейзажа. Цены тебе неизвестны, принадлежат некоему коллекционеру, который охотится именно за оставшимися полотнами этого автора. Художница — круга Ларионова и Гончаровой, и стремительно поднимается в цене. Вале?

— Зачем? — тревожно спросила Марго. — Если ты не собираешься их продавать, на фига весь этот цирк?

— Делай, что я тебе говорю.

Их пока нельзя продавать: не уселся красочный слой и, главное, нет провенанса. Как раз этим я думал сейчас заняться, но, видишь… планы несколько изменились.

— Сколько дней ты здесь пробудешь?

Он взглянул на часы:

— Минут десять. Вот кофе допью…

— Захар! — крикнула она. — Боже мой, что произошло? Ты меняешь билет на самолет, чтобы выпить у меня кофе?!

— Чтобы завезти к тебе картины, дурка, — ласково проговорил он, поднялся, обошел стол, поцеловал ее в мокрую темно-рыжую макушку с сединой у корней. — Будь молодцом и, умоляю тебя, Марго: запирай двери! Ты же одна целыми днями.

— А ты… ты сейчас куда? — спросила она тревожно. Он усмехнулся:

— Понятия не имею. Но ясно, что куда-нибудь, где нет моих следов. Где я уж точно никак не мог бы оказаться… — в Кордове, например! Мне надо отсидеться где-нибудь, составить план…

— Где же они тебя отыскали? — спросила она, не двигаясь.

Он вздохнул и легко ответил:

— В Риме. Причем довольно остроумно. Позвонили домой Ирине, очень вежливо поинтересовались, не знает ли она, когда вернется Захар Миронович — мол, неотложная нужда в консультации по одной картине, — и эта услужливая дура поспешила доложить, что Захар Миронович сейчас в Риме.

— Ты всегда выбирал в подруги клинических идиоток, — заметила она с горечью. — Поэтому до сих пор не женат.

Он обнял ее огромные, как каменные глыбы, опущенные плечи:

— Не грусти, моя радость! Отвечай: как называется местечко, где осадков за день выпадает больше, чем в Питере?

— Чирапунджа… — упавшим голосом проговорила она, опустила лицо в ладони и неожиданно тихо расплакалась.

В прихожей он еще давал ей какие-то указания по картинам.

Все получалось удачно: княгиня София Боборыкина как раз намечала в ближайшие недели два благотворительных бала.

Наконец, они расцеловались, он вышел. Но обернулся.

Марго стояла на пороге и смотрела ему в спину.

— Марго! — окликнул он ее. — Выясним, черт побери! Мне это снилось, или я когда-то все же тебя ласкал?

— Болван, — проговорила она, помолчав… — Это лучшее воспоминание всей моей жизни.

— Ты никогда словом не обмолвилась.

— А зачем? — спокойно возразила она.