– Отпустите! – прохрипела я, когда смогла говорить, но сразу же снова хлебнула воды, и меня снова совсем не нежно дёрнули наверх.

От того, что я держала рыцаря за руку, легче не становилось – я с тем же успехом могла бы держаться и за проплывающую мимо корягу.

– Больно! – выдохнула я, пуская пузыри.

Но кто бы меня слушал?!

Мюфла развернулся к берегу и поплыл, загребая одной рукой, и одновременно держа над водой меня. Кажется, он считал меня уже утопленницей, потому что обращался не как с живым человеком, а как с бесчувственным бревном.

– Да отпустите же! – заорала я в полную силу лёгких. – Сама поплыву!

Но меня тащили всё дальше, и дальше, пока я не почувствовала под ногами илистое дно. Когда мы выбрались из воды по пояс, добрый сэр Мюфла отпустил меня – вернее, отпустил мои волосы и обхватил за талию, продолжая волочь к берегу. Я путалась в осоке, в подоле платья, и всё время заваливалась то вперёд, то вбок, но мужская рука держала меня поперёк туловища, всё время вздёргивая на ноги, и это злило ещё больше, чем собственная неуклюжесть.

Наконец, мы очутились на травке, и я сразу же оттолкнула рыцаря, пытаясь справиться с мокрыми волосами, которые опутали меня почище речных водорослей.

– Вы что себе позволяете?! – начала я, пытаясь сохранить гордый и независимый вид. – Я вам кто – пленная рабыня, что ли, чтобы тащить меня за волосы против моего желания?"

"Делать гордый вид, когда ты мокрая до последней нитки, когда заляпана до ушей тиной – неблагодарное занятие. Но Мюфла не сказал ничего обидного, и даже не засмеялся, и даже… Только смотрел как-то странно, и почему-то не в лицо, а куда-то пониже шеи… Я проследила этот странный взгляд и вот тут взбесилась до искр из глаз. Мокрое платье облепило меня, и мою грудь, в частности, и выглядело это… выглядело это очень неприлично! Но это ведь не повод так таращиться!..

– А ну, отвернитесь… – сказала я с угрозой, но договорить не успела, потому что сэр Баран схватил меня за талию, притянул к себе и поцеловал в губы.

Поцеловал по-настоящему!..

Именно так, как рассказывали шёпотом девушки в церкви, когда певчие орали псалмы, кто во что горазд.

Эдвард тоже пытался целовать меня – после помолвки, когда мы вдруг оставались одни, но то были какие-то другие поцелуи. Не такие, от которых должны были гореть щёки, трепетать сердце и дрожать колени.

Оказалось, что девицы не врали, и всё, действительно, горело, трепетало и дрожало. Ноги у меня сразу подкосились, и каким-то образом мы с добрым сэром оказались лежащими на бережке – я снизу, сэр сверху – и продолжали целоваться. Причём, я зачем-то обхватила его за шею, как будто мало было его руки на моей талии, и когда его язык коснулся моего языка, меня это не возмутило, не ужаснуло, а наоборот – подстегнуло к действию.